Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

а кишки бы инеем обметало. В шахте, в поле или у станка – не старайся, а вожделей рабочую норму, как девку – каторжник. На партсобрании – не обвиняй несознательных, а бичуй и линчуй. Шалей, сатаней от социальной злости – можно! Вой, рыдай, вертись по полу – всё можно, всё дозволено. Хрипи, царапай землю, пеной изойди. Наизнанку себя выверни и сожги в пламени, оставив после только пустую оболочку из кожи…

История и Истерия – два крыла юного советского государства. Два вида топлива. Два лекарства – одно для успокоения ума, второе для возбуждения сердца. Выбирай. А лучше – принимай оба сразу.

С восьмого по тринадцатое января тысяча девятьсот тридцать пятого года в Москве проходит Всесоюзное творческое совещание работников советской кинематографии. Все, кто умеет держать в руках камеру или монтажные ножницы, на худой конец и карандаш для правки сценария, – все слетелись сюда, в зал Большого театра, что сияет нынче золотом, хрусталём и фотовспышками. Все, кто вкалывает по-пролетарски у киностанка или только ещё подаёт надежды. И даже те, кто некогда подавал.

Среди последних – Эйзенштейн. Нет, он по-прежнему сидит в партере, где-то в первых рядах, и ярко блестящая лысина его видна аж с галёрки. И по-прежнему щёлкают вокруг него фотокамеры, запечатлевая, и жужжат без продыха киноаппараты. И имя его в списке участников по-прежнему стоит впереди остальных – как доказательство былых заслуг.

Но уже во вступительной речи чиновник от культуры со спортивной фамилией Динамов выносит вердикт, совпадающий и с частными мнениями в зале: заслуга-то всего одна – «Потёмкин». Остальная продукция «гения» – заумь несусветная, мусор из хвоста единственной кометы. А в последние пять лет вообще – ничего. Ноль выработки.

Тем не менее право первого доклада за Эйзентшейном; возможно, для поднятия интеллектуальной планки собрания. И докладчик её поднимает – нет, вздымает! – нет, взбрасывает! – на такую космическую высоту, что аудитория шалеет и теряет уже в начале и дар речи, и нить выступления, кто-то – веру в свои умственные способности; и все поголовно – терпение.

Эйзен вещает более двух часов. Он жонглирует понятиями, теориями и контекстами. Подобно эквилибристу крутит перед публикой сложносоставные кренделя: вот вам кино и детская психология, вот религия, а вот литература вкупе с культурной антропологией. Из дебрей архаического мышления он взмывает к вершинам эстетики, по пути вгрызается в закономерности чувственных переживаний, бубенцами рассыпая звонкие примеры, – в них охвачена вся планета, вся история человечества от полинезийских рожениц и индейцев племени бороро до классиков русской словесности. Выныривает внезапно у актуальнейшего понятия «соцреализм», чтобы тут же улететь обратно в сферы суггестии искусства. Факиром кружит вокруг центральной темы – как подчинить зрителя, – словно бы и приоткрывая её публике, но при этом не обнажая полностью, потому что сам Эйзен этой тайной ещё не овладел.

Всё, что в ответ могут приоткрыть слушатели, – это рот от изумления. Половина их осознаёт, что едва ли владеет половиной из услышанных терминов. Остальные в зале не знают и этого. Они-то яростнее прочих и набрасываются на докладчика.

Из стенограммы Всесоюзного творческого совещания киноработников:

С. Васильев:«Сергей Михайлович… твой научно-теоретический труд, которым ты занят в твоём кабинете, сидя окружённый книгами, чудесными статуэтками, всякими другими прекрасными вещами, закутанный в твой замечательный халат с китайскими иероглифами… всё это в отрыве от практики ещё не всё. Пока ты не решишься пройти в гущу нашей действительности и почувствовать то, что чувствуют сегодня все советские люди, ты не сумеешь создать у себя в кабинете ничего полноценного… я хочу, чтобы ты сбросил свой китайский халат и занялся вгрызанием в нашу сегодняшнюю советскую действительность… если мы говорим на непонятном языке для самих себя, то мы не имеем права на этом же языке разговаривать с массами… один из основных вопросов – вопрос о простоте».

А. Довженко:«Я не желаю, чтобы Эйзенштейн рассказывал о полинезийских бабах… Эйзенштейну нужно смотреть на „живых баб“, которые вокруг нас… Когда я слушаю доклад Эйзенштейна, я боюсь, что он так много знает… что он, очевидно, больше ни одной картины не сделает. Если бы я столько знал, я бы умер… Я боюсь, как бы Эйзенштейн не съел себя с хвоста, как бы эта лаборатория не взорвалась от накопившихся в ней смесей сложнейших, таинственных, неизвестных для всех нас… Я убеждён, что во многих смыслах его самого эта эрудиция сейчас гробит… Сергей Михайлович, если вы не сделаете картину через год, то больше уже не делайте».

Критики тщатся разнообразить образный и метафорический ряды, но попытки эти по сравнению с феерической речью докладчика выглядят жалко: Юткевич всего-то сообщает, что от знаний часто лопаются, а Трауберг называет Эйзенштейна экспонатом кабинета восковых фигур.

Тем не менее разгром – полный. По крайней мере по количеству осуждающих голосов. «Маску мудреца», за которой вот уже много лет прячется критикуемый, срывают, самого его пригвождают к позорному столбу: не время нынче философию разводить, мудрствовать лукаво и гениальничать. Время только и единственно – пахать.

Присутствующие в зале Эсфирь Шуб и Григорий Александров слова не берут – отмалчиваются. Самое же важное слово произносится через два дня – тет-а-тет.

Одиннадцатого января киноработникам вручают государственные награды – впервые за советскую историю выстраивают по ранжиру, вполне официально. Счастливцы первого ранга – Пудовкин и Довженко, Трауберг и Козинцев – получают ордена Ленина; к изумлению многих, Эйзенштейна среди них нет. Среди получателей второй степени – ордена Красного Знамени – Эйзенштейна нет. И ордена Красной Звезды – им отмечают даже Гришу Александрова, некогда ученика и ассистента, но не самого мэтра. И званиями народных деятелей осыпают многих, порой и не особо известных народу, – но не Эйзена. Его имя звучит уже в конце, когда раздают остатки, по мелочи: на пару с Тиссэ им бросают «заслуженного деятеля искусств». Каждый в зале осознаёт: получает Эйзенштейн вовсе не звание, а щелчок по носу.

Весь банкет он балагурит и куражится, не выдавая обиды: беспрестанно чокается бокалом шампанского (не сделав за вечер ни глотка), отжигает фокстрот (под русские плясовые мелодии), волочится за дамами («Это орденоносцы пусть приличия блюдут, а простым смертным нынче вечером и порезвиться можно – заслужили!»).

В разгар вечера кто-то берёт его за локоть. Эйзен оборачивается, готовый скаламбурить в зависимости от пола собеседника и степени дружбы – про мазурку вдвоём, или назревший брудершафт, или «дружеское чувство локтя, постепенно перерастающее в чувство колена»… А это Сталин.

Вокруг немедленно образуется пустое пространство, будто остались они наедине в кабинете из воздуха. «Мы наградили вас пока скромно, – говорит вождь, и тихий голос его звучит отчётливей некуда. – Обижаться не стоит. А награды вам будут,