Стеклянный мир - Кун Кун

Фуко посвятил три тома исследованию этой проблемы. Как ни странно, Чжоу Вэй осознала, что совершенно не помнит, как выглядит тополь. Вероятно, он был слишком обычным, а иначе как бы он стал самым распространенным и приспособляемым видом деревьев в мире? Или, может быть, именно его сережки отвлекали на себя внимание людей, будто незаметные матери, стоящие за спинами своих одаренных детей? В общем, когда Чжоу Вэй пыталась возродить тополь в памяти, единственным, что ей удалось вспомнить, было его безликое имя. Чжоу Вэй приняла это имя: оно легонько закружилось у нее на языке, прежде чем скользнуть вниз по гладкому пищеводу, подобно вишневой косточке или семечку арбуза, которыми пугали ее в детстве. Голый тополь, оставивший после себя лишь имя, тоже смог пустить корни и прорасти в утробе Чжоу Вэй, вновь обретя жизненную силу. Она сама превратилась в тополь, который сумел вернуться к жизни, – единственный тополь посреди южной весны. Весть о его зачатии проносилась через каждую улицу и каждый дом, будь то день или ночь. Она залетала в лицо встречным, а те реагировали на нее подозрительными взглядами и перешептываниями. Тайны превращались в аномальную кожуру, которая беспрестанно сползала с тела Чжоу Вэй и никак не кончалась. Хотя на следующий день обе соседки по комнате по отдельности заверили ее, что никому не расскажут «про это», их формулировки были удивительно одинаковыми, и Чжоу Вэй понимала: ни одна женская особь тополя не избежит участи рассеивания летящего пуха, и ни один слух нельзя пресечь на корню. Зато пресечь можно кое-что другое: массу из плоти и крови, несформировавшийся эмбрион, который пока еще не обучился самозащите.

Единственное в мире предумышленное убийство, за которым не следует наказание, и шанс совершить его маячил прямо перед глазами. Убийце вручили нож, лезвие и рукоять которого слились воедино. Он сверкал в темноте металлическим блеском, хладнокровно дожидаясь момента, когда пронзит плоть. Однако Чжоу Вэй не могла сохранять хладнокровие. Она превратилась в действующий вулкан, из-под неспокойной коры которого вырывалась рвота. Девушка сократила потребление пищи, перейдя с трех приемов на два, потом на один, а там и вовсе стала отказываться от еды. Но вскоре обнаружила, что тошнота никак не связана с пищей. Хотя желудок был практически пуст, тошнота, точно призрак в покинутом городе, упорно колотила в городские ворота и пыталась вырваться за их пределы. «Безвинная душенька»[129], в прошлом излюбленное выражение Чэнь Сянлань, выкарабкалось из-под руин памяти и отряхнулось от пыли в попытке доказать свою полезность. Чжоу Вэй удивилась собственному знакомству с этими двумя словечками: они словно поджидали ее уже долгое время, зная, что она неизбежно встретится с ними в будущем. Одновременно ей вспомнились другие слова: «судьба», «гены», «наследие» – настоящие лексические капканы, широко раскрывшие пасть с полным набором острых зубов. Они подкарауливали неосторожных, сбившихся с пути людей, а потом крепко хватали их, не давая жертвам и шевельнуться. Чжоу Вэй подозревала, что мать заранее подготовила эти капканы, прямо как и свою эталонную фразу: «Сама поймешь, когда…» Это было словно пророчество, предсказание, саркастическое замечание, нарочно отправленное назад из будущего, поскольку с течением времени невидимые чернила утрачивают силу, а предначертанный ими смысл проступает с запозданием. Но теперь Чэнь Сянлань уже не произносила таких пророчеств и предсказаний, да и вообще не говорила о прошлом – только о настоящем. Например, вопросы вроде «что делаешь?», «как погода?» и «ты поела?» создавали защитный барьер – тихую гавань, в которой можно укрыться от ветра и дождя. Мать и дочь, словно животные в зоопарке, выдрессированные на стереотипные реакции, ходили кругами по заведомо намеченной траектории. В вопросе осторожности они достигли негласного понимания, которое длилось уже много лет. Каждая фраза и каждое слово, казалось, были отрепетированы; мускулы заменили им мозги в процессе запоминания. Что именно говорится, не имело значения. Важно было сказать «это», чтобы избежать невысказанного «того», а потом закидать смысл бетоном пустых слов, лопата за лопатой, и тогда все будет хорошо. Преображение Чэнь Сянлань можно было воспринимать как знак грядущего нового материнства: ради еще не родившегося ребенка она была готова протянуть дочери оливковую ветвь перемирия, дав команду войскам к отступлению. Чжоу Вэй, как раз наоборот, хотела целенаправленно спланировать смертоносное наступление: без предварительного объявления войны, желательно тихое и без оставления следов. Тактика требовала сдержанности, осмотрительности, безупречной логики и мощных навыков контрразведки. Колебания настроения часто приводят к неожиданным осложнениям и в конечном итоге к полному поражению. Она не могла потерпеть неудачу хотя бы в этом деле. Чэнь Сянлань уже преподала ей достаточно болезненный урок. Если Чжоу Вэй чему-то и научилась у матери, так это тому, что не следует путать случайную ошибку с судьбой.

Судьбы не существует. Судьба – это оправдание слабых, предлог для бегства дезертиров. Судьба – величайшая ложь, когда-либо придуманная человечеством, абсурдное изобретение, передаваемое из поколения в поколение на протяжении веков. Судьба – старейшая из существующих религий в мире: поток ее паломников не иссякает, и их ряды по сей день пополняются несметным количеством ревностных адептов. Чжоу Вэй выросла в семье одной из ее верных последовательниц Чэнь Сянлань, которая ежедневно повторяла слово «судьба», чтобы продемонстрировать свою преданность вере. Но в итоге стала законченной изменницей, уверовавшей совсем в другое – хоть в ту же математическую вероятность, в выбор и решения, а также в то, что люди живут по принципу случайности. Многие высоко оценили бы ее мысли: «Женщины должны сами распоряжаться своими телами». Дальше речь зашла бы о матриархате и о многолетней борьбе, которая в первую очередь требовала разрушения укоренившегося мифологического нарратива о Еве и Адаме. Но Чжоу Вэй в какой-то момент просто сбежала. Матерая беглянка, с рождения несущая в себе ген измены, она не смогла бы встать на страже своих убеждений, поскольку поминутно меняла мнение. Ей всегда было мало, и она полагалась на счастливый случай. Спустя несколько суток самокопаний, глубоких размышлений и душевных терзаний она все-таки смалодушничала, отправив Господину в Шляпе еще одно короткое послание. Учитывая потенциальные последствия, было бы преуменьшением назвать его сообщением: оно куда больше походило на бомбу, которую она сделала своими руками. Процесс оказался несложным: достаточно было просто начинить снаряд «я беременна» смесью из нитрата калия, серы и древесного угля, а потом привязать к концу свернутую точку в качестве фитиля и подпалить его, вот и дело с концом.

Чжоу Вэй приготовилась лицезреть взрыв воочию, но и на этот раз у нее внезапно изменились планы. Стоило ей отправить сообщение, как притаившийся в засаде сон вдруг подкрался к