Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

На авиазаводе «Гром-Рон» дела шли куда лучше, французы заключили контракт с русским военным ведомством на поставку ста двигателей ежегодно. Но долгое время плутовка Зося водила за нос, лишь раздавая обещания помочь с паспортом. Виделись они теперь редко и в основном на летном поле; Бочинская продолжала полеты, объезжая то «Фарман», то «Вуазен», то «Моран», каждый раз рискуя и после приземления вызывая восхищение у всего летного состава отряда огнеславцев, а у него самого – вызывая зависть и ненависть своим триумфом и ажитацией толпы. С Зосей не пройдут шуточки для простушек: хочешь, я научу тебя летать? Положение с отсутствием паспорта и причислением аэроклуба к военному ведомству не оставляло в безопасности.

Покою и в галдарейках не найти. В доме разразился скандал, чему способствовала новая карьера Удова-среднего по почтовому ведомству. В конце 1917-го Корнея Гаврилыча избрали в комитет почтово-телеграфного округа Рязано-Уральской железной дороги. Почтовое отделение принадлежало теперь Наркомпочтелю, который запрещал другим органам советской власти вмешиваться в почтовые дела и стал единственным органом управления почтой обновленной страны. А выдвинуться Удов сумел во время бойкота старослужащих. Корней Гаврилыч подсуетился, решил, чего жалованье терять не с руки – бойкотирующим простой не оплачивается, да предложил свои услуги комиссару. Заимев новую должность и встав на службе выше прошлых своих начальников, Корней Гаврилыч и в доме решил поменять существующее положение. Негоже члену комитета сносить притеснения папаши.

Удовы пока питались сносно, на старых запасах, да Гаврила Макеич нынче приспособился за пользующуюся спросом работу брать провиантом. В доме то и дело появлялись новинки: американские консервы, немецкие галеты, французский кофе. Но как появлялись, так и исчезали. Папаша припрятывал на черный день, строго отпуская невестке провизию по утвержденному меню и согласовывая разблюдовку. На Сорокопослушницу собрались в один час к обеду со столовым вином и водочкой, небывалое в последнее время дело. И Корней Гаврилыч, возбужденный внутренней решимостью на слом домостроя, начал говорить о перспективах почтового ведомства в рабоче-крестьянском государстве, о скором введении бесплатной отправки писем и почтовых открыток, об упразднении платных марок, об идеях устранения должностей почт-директоров и работе почтовых ведомств на энтузиазме и классовом самосознании.

Гаврила Макеич нюхом чувствовал, не к добру нынешняя «демократия» сына. Да к тому же, что за резкие кульбиты, не стоило ли обождать, не соваться в комитетчики; власть-то – однодневка, гляди, прежние вернутся, не зря вон старослужащие бойкоты объявляют, а революционера Керенского и след простыл. Рухнет оно, энто рабоче-крестьянское предприятие, если уж монархия трехсотлетняя рухнула.

– Идеи – это где-то там. А у нас тут бытие, кушать все хотят, – подал Гаврила Макеич решающий голос, желая прекратить крамолу.

– Ну от чего же-с, идеи бытию не мешают. Или вы, папаша, сызнова столом попрекаете? Так мы можем и не столоваться больше у вас. Можем отделиться.

Мать Филиппа замерла над гороховым супом с волокнами копченой конины. Филипп продолжал невозмутимо вылавливать мясо в тарелке, думая о плотных грудях Зоси, с которой вчера посетил меблированные комнаты; хороша стерва, имеет над ним власть.

– И кто же эти «мы»? – Металлическая оскомина в голосе папаши не предвещала доброй развязки.

– Мы – это я и супруга моя.

Папаша, не собираясь пропускать случаи брожения и шатаний, облизал ложку и отложил в сторону.

– Ты ежели отделяться решился, милости просим. А более ни с кем тута воду не баламуть.

– Нет, уж позвольте, старая жизнь вдребезги! – Удов-средний снял синие сатиновые нарукавники, в которых сводил дома отчет, и будто для собственной уверенности закатал рукава рубашки до локтя, оголив жилистые руки.

На эти его руки, с набухшими венами, уставились остальные за семейным столом: не придушить ли хочет?

– Что же ты намерен ломать? – Гаврила Макеич отшвырнул в сторону салфетку, словно она стесняла его, а не слова сына. – На что ты способен? Построил ли дом? Семью? Карьеру? Сватал тебя я. В почтовом ведомстве место сыскал я. Моллюск, банкрот, букашка.

– Ныне-то я без вас, папаша, в люди выбился. Новое время несет человеку свободу. И посредственный становится значимым. Вы уж нас освободите! Хватит, поцарствовали.

– Какой свободы хочешь? На все четыре! Долой! Она за тобой побежить из дому? Или Филиппка? Ну-ка спроси, спроси…

Филипп с матерью есть перестали. Мать уставилась в пятно на скатерти. Филипп усмехался: ему даже забавно наблюдать за неожиданной схваткой: веселый обедец. Некую замалчиваемость и груз отношений он всегда ощущал в доме, как туманные клубы пара в узкой кухне, но неужто выяснится тайный вопрос прозаично за гороховым супом?..

– Ей скажу, так и пойдет за мужем, а сын… – отец обратился к Филиппу, – ну, Финичек, что скажешь?

Не давая тому ответить, встревает папаша с выпученными глазами и багровым лицом:

– Чего ж раньше не приказал ей? Имеешь на нее влияние?

Теперь Удов-средний перебил, выпив залпом стопку водки и не дав папаше продолжить, завершил.

– Может, и букашка я, моллюск, не пошел против, смалодушничал. За то корю всю жизнь, за то в ноги ей броситься готов. Мучаете вы нас, сколько лет и мне она жена, и вам. Измололи жизнь, истолкли в прах. И живете, радуетесь без зазрения.

Мать обронила ложку в тарелку, и на скатерти новый узор расцвел. Филиппу разговор перестал казаться забавным. То, что «висело» в воздухе и подразумевалось, стало явным между ними четверыми и, если скрытное казалось допустимым, то же самое, открывшись, приобрело статус неприемлемого.

– Зачем, вы, отец, разлагаете себя на самокритику? Легче, легче к себе относитесь, – вступил Филипп, думая ослышался, полагая унять обоих спорщиков. Хотя на мать глаз поднять не мог.

– Сын, я поражаюсь во все стороны, как же смогу относиться легче, когда вот так… он… Она не воспротивилась… молодая была… И я подчинялся… Средств не было, крова не было. Что мне оставалось, раешничать идти? Слабину дал. Но теперь-то… Чуешь, чем пахнет?

– Горохом, – откликнулся Филипп.

– Свободой! Теперь могу получить жилье от комитета, нынче в Москве много пустующих квартир, элемент буржуазный выбыл, заселяйся на выбор. Мне вот квартиру твоего профессора предлагали, в семь комнат. Ну все-то не отдадут, а три-четыре занять можно.

– Даламанова? Метафизично, – у Филиппа волосы на затылке зашевелились. Давно слыхал, съехал профессор из Москвы, но чтоб вот так запросто вселиться в апартаменты руководителя самой известной в городе Школы десятников – и предположить не мог. У Филиппа в голове возникло безвоздушное пространство, как на высоте двадцати верст от земли; в голову шли непонятные словечки.

– Напилси ты