Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

фраз в бытовом общении. Иногда он писал, подолгу выводя печатными буквами два-три слова. Те записки доктор хранил у себя, никому не показывая. Именно по двум случаям: Черепахова и пациента по фамилии Бесфамильный и по прозвищу Зуммер он обращался в клинику на Матросскую Тишину к самому профессору Брусникину. У Зуммера чередовались две стадии состояния; в мирной стадии он воровал что ни попадя и припрятывал, в острой – кидался на «уксусников». И в таких эксцессах еще до прихода персонала буйного Зуммера скручивали унтера.

В профессорском кабинете на Матросской Тишине тогда едва утихли страсти после поимки Бомочки – внука-подростка. Бома сбежал на фронт, пойман на железной дороге и доставлен к деду под конвоем. Профессор Брусникин, знавший историю болезни пациента Черепахова, алкоголизм которого задолго до попадания в Дом трезвости отягощен приемом опиумных средств, высказал доктору Вепринцеву свои большие сомнения в возможности полного излечения. Он даже описываемым изменениям не верил и обещался после препровождения провинившегося внука в отчий дом навестить лечебницу на Преображенском Камер-Коллежском, чтобы лично убедиться в достигнутом прогрессе. Обещался подумать над дальнейшей реабилитацией больного, исходя из новейших программ психиатрического восстановления личности, с которыми ознакомился на недавнем симпозиуме в Париже. В отношении пациента Бесфамильного беспокоила неснижаемая острота состояния, в котором он поступил на лечение в Дом трезвости. Тот чаще остальных выкидывал кунштюки. То и дело из спален или столовой доносился ор: «Расстрелять всех! Всех к стенке!» Пациент Зуммер строчил из пулемета, нажимал гашетку до отказа, издавая отрывистые звуки-щелчки до пены изо рта, до того, что рядом не оставалось никого «в живых». Другие пациенты разбегались от стрекотания пулеметной ленты, а персонал никак не мог отыскать «гашетку» на измученном лживом теле.

Иногда у доктора прокрадывалась мысль, что в стенах психиатрической клиники атмосфера более здравая, чем за ее стенами, где люди словно разом обезумели, проникшись войной, полюбив смерть, правда, не свою, а чужую. Разговоры с унтерами об устройстве русской армии, утешения сиротеющего персонала, прием новых «уклонистов» настойчиво вовлекали его в ту жизнь, которой он бежал. Доктор прятался от войны за профессию, но война его догоняла. И не одними крестами на кителях фронтовиков-прохожих, не белым марлевым цветом с красными брызгами, но и вопрошающими глазами тех редко встречающихся ему людей, что давно, как и он, догадались о Большом Обмане, подтасовке патриотизма, бессмысленности войны, ее кровожадности и бесплодности, о ее Большой Крови. Испытующие глаза дочери, племянника и его друга – Тулубьева, вопрошали у старшего: как же вы допустили-то, как решились пойти против Бога? И если Жене и Валентину он знал, что отвечать, то на немые вопросы и молчаливый, срезающий взгляд Тулубьева ответить старому доктору было нечего.

Родион Тулубьев после встречи с Евгенией в квартире Даламановых в Дом трезвости ни ногой. Боялся, она окончательно прогонит, оборвет последнее из возможного. Стыдился своей ненужной, неловкой правдивости. Клял себя за неуклюжесть в той ситуации, а верни назад, снова не удержал бы стихийного признания. С Апостолом Петром они встречались у Руин под Арсенальной башней, от Итальянского грота гуляли Александровским садом, выходили к набережной. Гранитные берега помогали думать, не допускали лжи и легкости настроения, давали для разговора настрой суровый, хладнокровный, разворачивающий к сути событий, от которых Москва упорно отгораживалась, занимаясь ими, но не возводя в единственно насущные. Родиону нетраурность города претила. Но не в его духе клеймить, кликать беду на головы глупцов, недальновидных или ловкачей. Не в его правилах призывать аэропланы с бомбами на дома беспечных мирян, привыкших за два года к сводкам с фронтов, в 1916 году ощущающих войну, как нечто злое, но происходящее не с ними, где-то далеко. Кого не спроси, всякий ответит: мы против войны, господа; всякий отстранится. Но, смотришь, тот же «невоинственный» входит в патриотическое общество «Вольный земский союз интендантства», на благотворительных вечерах собирает пожертвования для фронта и поставляет в армию скобяной товар. Мелочь, подковка, не порох же, не селитра, не пули. В собственных глазах такой господин растет, делая якобы благое дело и не задумываясь, что питает войну, умерщвляя с ее помощью мир.

С Валечкой велись долгие разговоры над водами Москвы-реки и радовало понимание, слитность мыслей. Валентин делился мыслями о совершеннейшей для себя невозможности воевать, возникшей в его неудачном детском кадетстве и укрепившейся в коротком вояже в действующую армию. Но Валечка мучился даже своей службой на заводе по изготовлению авиационных моторов, где исполнял обыденные десятницкие обязанности, а все же не есть ли и то работа на всеобщую гибель? Не есть ли и он сам убийца света?

Их долгие прогулки по набережной, откровенные признания в своих сомнениях обоим давали осмысленность, ощущение живости душ и собственного «я» в атмосфере кровожадных лозунгов и насаждения оголтелой патриотичности, когда не кричавший во сне «Все для фронта! Все для победы!» легко мог бы стать изгоем, а то и предателем.

Разговоры разговорами, отпуск неминуемо подходил к концу, а Родион так и не выбрался в Зарайск, хотя от Москвы рукою подать. Но редкие материны письма с рассказами о домашней обстановке, продаже семейного дела вовсе не способствовали приближению встречи. Оставшиеся лошадки распроданы зятем по невыгодности их содержания, отцово дело пошло прахом. Мать в гости не зовет, племянник здравствует, сестра благополучна в замужестве, невиданный пример растворения одного человека в другом. Отпуск подходит к концу, и остается закрыть квартиру Даламановых, оставив ключи надежному дворнику, и возвращаться в расположение, туда, где прежде зачислен в мертвецы.

Когда на южном бруствере крепости Осовец вся первая инженерная рота стрелковой дивизии вдруг разом начала чихать, задыхаться, ловить ртом воздух, заходиться в кашле, растирать слезы по закопченным лицам, мгновенно стало ясно: их травят. Среди бойцов, захлебывающихся рвотой, прошелестело от одного к другому легкое, невесомое, доводящее до удушья слово: газ, газ. Что делалось в то же время на северном бруствере и в центре крепости, южная сторона не знала. Но неприятель усилил артобстрел из осадных мортир, от которого хотелось зарыться головами в песок двуногими страусами. Сотрясалась твердь, в воздух взлетали деревья, кто тут устоит?

Бывают в жизни моменты, когда с людьми даже медлительными и терпеливыми случаются повороты непредвиденного поведения. И чаще всего той разворотной, неостановимой, решающей дело силой становится несправедливость такого накала, что не пережить. Несправедливость изгоняет обреченность, поднимает со дна души кипящую злость. И, бывает, тщедушный человек бросается на заведомо мощнее себя, а проигрывающее в силе подразделение вдруг на истощении воли вступает в бой с превосходящим его в несколько раз противником. Оглохший