Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

– Ты поспи. Попробуй уснуть. А я побуду с тобой. Я так мало бываю с тобой. Хочешь, спою тебе колыбельную? Так моя няня пела. Очень давно.

Он и не думал, что память держит ту заплачку; затянул не своим голосом, нянькиным, чуть выше.

Ууу-уу-у

Чи-шиш

Аяя оёё

Бау-бау-баюшки бай-бай, баю ягодку бай-бай

Когда будешь большая

Отдадут тебя замуж

В деревню большую

В деревню чужую

Там весною всё дождь

Там и осенью дождь

Там и утром всё дождь, дождь

Там и ночью всё дождь, дождь

Мужики там дярутся

Топорами сякутся

Баю-баю-баю бай-бай

Баю маленьку бай-бай

Фифить фью фить

Аяяяй аяяяяяй

Угуу угуу-у

Чи-шиш…

Из-за монастырской стены выкатился круглый звук колокола. Раз, два… семь… Над столом ходили тени от качающейся на сквозняке лампы.

– Война будет.

– Война идет.

– Кончится?

– Непременно.

– Мир будет?

– Вот война кончится. И будет.

– А революция будет?

Когда Женя задремала, доктор на цыпочках вышел. В столовой застал растерянного Валентина с желтой бумагой в руках.

– Уснула. Как бы не занемогла. Что-то мой платок намок. Как думаешь, сентиментальность – признак роста? Что у тебя?

– Приписной лист.

– Как?! Быстро, однако.

– Отступаем. Пополнения ждут.

– К кому кидаться?!

– Ничего не надо, дядя.

– Так что же, идешь?

– Иду.

– Помогай тебе Бог, друг мой.

1916. Чашка на блюдце

Нет никакой войны. О чем трубят выпуски вечерних и утренних газет, какая война? Город живет прежней жизнью. Улицы и дома живут прежней жизнью. Портретов царя несравнимо меньше, чем два года назад. Тогда их выставляли на каждом балконе. Ни митингов, ни манифестаций. «Модный дом Ламановой» готовит показ нового прет-а-порте. К «Мартьянычу» зазывают особыми пряными фуа-гра и парфе из гусиной печени. Рыбные ряды ломятся от корюшки, барабульки, кефали, карася, карпа, тунца, семги, стерляди. Омуль и белуга в дефиците, но достать можно. Театральные тумбы вещают о премьерах. Иллюзионы и кафешантаны сверкают иллюминацией, не ведая траура. Мальчишки-глашатаи раздают билетики на голубиные гонки. Фланирующие пешеходы обсуждают скачки на ипподроме, где все повышают ставки. В городской зверинец приглашают зевак. Люди пьют, жрут и совокупляются – настоящий зверинец без вольеров.

Вот и Москва; как медленно приближаемы наши желания, говорил себе Родион Тулубьев. В первый же день по приезду, едва отмывшись и сменив «вшивую» поездную одежду, он бродил по центру знакомыми улицами и, наглядевшись, направился к Вепринцевым. Быстро ходить не получалось: задыхался и прихрамывал. На Преображенском валу встретил его монастырский колокол: раз, два, три… В Доме трезвости застал всех: доктора, его дочь и Валентина. Гостя тормошили, не знали куда усадить, чем угостить. Поднялась суматоха. Кастелянша затребовала у кухарки праздничный обед, как-никак «спаситель» ее с хронту живым возвернулся.

Постепенно все разбрелись по своим делам. Женя и Родион остались наедине в столовой доктора. Девушка подпирала рукой голову и пристально разглядывала лицо гостя: изменился, точнее, возмужал, огрубел. Ямочка на подбородке углубилась, утратив детскую милую особенность, сам же подбородок будто окреп. Желваки перекатываются. Волевой бугор скулы. Русые волосы потемнели, или так кажется из-за короткой армейской стрижки. Ему идут узкие усы, правда, добавляют возраста. Смешливые глаза мрачнее, срезающий взгляд. Не личико юноши-десятника; игры со смертью будто опрокинули его лицо. Новое в нем привлекает и настораживает. Словно он стал старше ее лет на десять разом и знает недосягаемое ей. И то знание дает ему право возобладания и признание его правоты. Мало кому так к лицу военная форма.

За окном слышался сердитый баритон коменданта и лай бродячей собаки, которую тот никак не мог выгнать со двора. В форточку свищет, но нет сил встать и прикрыть. В дверях бесшумно появляется и пропадает голова в кудельках, кастелянша любопытствует происходящим. Воздух как будто отяжелел молчанием. Руки бесцельно крутят чашку и фарфор чуть поскрипывает под пальцами. Почему его глаза смеются? Почему смущают ее? Он смотрит чуть исподлобья, чуть уйдя в себя. Они оба ушли в себя, в свои воспоминания друг о друге. Но его взгляд целомудрен, без пошлости и настойчивости взгляда тех, других глаз, которые прежде с любопытством искали ее реакции от нарочного прикосновения ноги под столом.

Родион осторожно вынул чашку из рук Жени, должно быть, опасаясь: расколет, порежется, так впилась… Пальцы его прохладны и настоятельны. Чашка звякает, встает на блюдце. Ее руки могут поспорить в тонкости с фарфором, она знает, что у нее красивые, «музыкальные» руки. Какая чушь в голове, это от смущения. В форточке все тише и тише лай собаки. По-прежнему дует.

Тулубьев тоже оглядывал Женю. Похорошела, локоны ее отросли. Вот она напротив, та – из его сновидений, переходящая из сна в сон. Женщина сдержанная, опасливая, от которой подспудно идет волнующий внутренний жар. Женщина – не пустельга, а создание духовной сосредоточенности. Женщина из тех, каких, встретив, не отпускают. Все так же хороша, чуть серьезнее взгляд. Новая морщинка над бровью в форме чайки, будто жизнь заставляет чаще изумляться. Волосы цвета спелой пшеницы, чуть подобранные лоскутом. Затянувшееся молчание – из тех, что запоминаются крепче разговоров. Надо что-то говорить, интересоваться из вежливости, а не хочется. Хочется снова держать ее пальцы в своих. Но чашка стоит на блюдце.

Женя первой прервала паузу и, пока не вернулся брат, принялась расспрашивать, почему не писал, подчистую ли высвободился из-под военной обязанности, не был ли ранен, пришлось ли стрелять или идти в рукопашную. Родион отвечал: «Я не убивал людей. Что вы, Женечка, я отсидел два года в тылу. Инженерные части не пускают на передовую». Она слегка разочаровалась. Ждала от него героических историй. Вдруг рассмеялась своей наивности.

– Вспомнилось, как за вашей высокой фигурой по саду гуськом ходят рабочие… И я звала вас зазнайкой.

– Их поразили мои слова, что лестницы хранятся лежа. И как колер мешать. Простых вещей не знали.

– Папа тогда с ног сбился. Мы едва въехали в дом. А ножницы помните?

Оба рассмеялись. Но снова не преодолена неловкость, снова повисла пауза. Куда-то делись слова. А едва вернулся брат, Женя с облегчением ушла распорядиться, чтоб подавали.

Наедине Тулубьев признался Валентину: «Был под Белостоком. При штабах не служил. В окопах. Укрепительные сооружения возводили. Крепость Осовец, слыхал?» «Да как же, “Атака мертвецов”! Так ты там?!» «Травленый