Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

Школы десятников, но оба они с Валентином попали в одну контору – на строительство новых производственных площадей завода «Гном-Рон», сильно повысившего свои мощности и обороты на выпуске авиационных двигателей в военное время. Побоку планы сниматься в фильме, побоку автомобильные гаражи, побоку метропроходчики. Замаячила выгодная позиция, дающая бронь, к тому же через коллег-французов проще получить выездной паспорт. Умчаться в Париж, гулять по Булонскому лесу и на Монмартре кофий пить.

Валентин устроился на авиазавод через Даламанова, но так обставил, что якобы ничуть не просил о протекции. Да кто же поверит, в нынешнем обществе без просьб о протекции не пробиться. Не исключено, способствовала Бочинская. А Валечка давно себя выдал, бледность и смущение при виде Зоси не оставляют сомнений в его чувствах. Удов и сам нанялся туда через Бочинскую, замолвившую о нем словечко перед отцом. Работникам частного завода не полагалась поголовная отсрочка от службы в армии, но в то же время завод, выполняющий заказы по оборонному производству для империи, имел льготы: считаным специальностям давали отсрочку. А на десятников заводского строительства отсрочка не распространялась. Но десятника можно записать на вакацию наладчика линии авиационных двигателей. И такая вакация вдруг открылась. Претендовать на нее могли двое, но получить – один.

1915. Бронь

После сегодняшнего посещения выставки «Художники Москвы жертвам войны» Женечка в смешанных чувствах неслась с Большой Дмитровки, где в доходном доме Цыплаковой – владелицы меховой мануфактуры – проходил показ живописных работ более двадцати русских художников. И смешаться Женечке было отчего. В последнее время даже в обстановке относительно мирного города ощущалось давление не собиравшейся останавливаться войны. Воины-отпускники не замечали изменений в московской жизни, в упрек ставили относительное внешнее благополучие. Сами же москвичи чувствовали, как исподволь, исподтишка, загоняет их война в стойло, гипнотизируя и парализуя запретами, усекновением прав, исчезновением легкости и праздности, появлением калек на каталках, санитарных поездов на станциях, ростом цен. Война ослабляла волю и навязывала вину, усиливала осознание собственной греховности до многократных размеров, и уныние неминуемо овладевало душой. Захотелось сбросить с души паршу ипохондрии, глотнуть свежего воздуха. Женя с радостью вырвалась из обстановки Дома трезвости, где в последнее время даже шитье не утешало. На выставке хороши оказались работы Бенуа, Врубеля, Гончаровой, Нестерова, Пастернака, Поленова. Замыслы и воплощение поразили грандиозностью, чудесна развеска, отлично выполнены каталоги. Но насладиться чистой живописью не выходило. Всюду пестрели объявления о пожертвованиях на армию, о задатках на полотна. На двух этажах и лестнице между ними стояли ящики для сбора средств помощи фронту. Лица грустны и задумчивы, но казалось, думают посетители не над гением искусства, а как бы не попасть в жернова Молоха.

Зося осталась холодна к живописи, восторженности Вепринцевой Гончаровой и Врубелем не разделяла. Бочинская выставляла розовый шелковый палантин, отороченный собольими хвостами, приобретенный в меховом ателье мадам Цыплаковой, и с «птичьего дуазо»[47] оглядывала картины в рамах. А среди одеяний посетителей преобладал цвет хаки и стиль милитари, яркий розовый смотрелся вызывающе. На выставке Зося впроброс сообщила о возможности брони по одному вакантному месту на «Гном-Роне».

После расставания с подругой Женечка, не до конца оформив свою идею и не продумав, что именно будет говорить, бросилась с Большой Дмитровки в Кривой переулок. Однажды ей довелось побывать в галдарейках, о чем остались не лучшие воспоминания. Тогда они счастливые, а может быть, Жене казалось, что счастливы оба, гуляли зимнею Москвой, озябнув на морозе. Пальцы в ее муфточке, казалось, остекленели. Филипп предложил согреться у него в дому, уверяя, ничей покой не нарушат, так как будут совершенно одни. И Женя, к своему удивлению, не чинясь, согласилась. Он вел ее, не дорожившую собой, поддерживая за локоток, нес забавную чепуховину, и оба они тогда походили на беззаботную детвору, безоговорочно беспечальную во всяком моменте существования.

Несмотря на рекордно низкие отметки ртути в Реомюре у дверей в галдарейках и той зимой возились жильцы: кто раздувал сапогом самовар на шишках, кто лупил что есть силы по ковру на снегу, кто валенки чистил веничком, и все с прибауткой, с потешкой, с закличкой. Филиппову барышню оглядели с головы до ног да вслед частушку запустили, срамную. Кавалер промолчал.

Дома не топлено, уюта нет. Мрачно и тесно. И запах. Плесень? Гниль? Сырость? Женя никак не могла разобрать, что за запах ее преследует, будто дух смерти и разложения. Спросить прямо не решилась. В какой-то момент ее руки оказались в руках Филиппа, его губы так близко к ее губам, что запахи, мрачность и теснота отошли, казалось, комнату наполняет белый цвет, цвет снега, чистоты, обновления. Но что-то глухо оброненное близко за стеной разбило тишину комнаты, и пространство ее вновь наполнилось темнотой и душком гниения. Филипп в досаде нехорошо отозвался о матери, упрекнув в ротозействе и выбранив мышью. Тогда Женечка быстро распрощалась и ушла, ни с кем так не встретившись при уходе.

Теперь, в конце лета, и подавно при входе в галдарейки толпился народ. Из открытых створками на длинный сквозной проход окон шел неаппетитный дух, словно сдохла армия кротов или суп варят из гнилого буряка. Вслед Жене снова неслись шуточки и отвязные фразы. Теперь с трудом отыскав квартиру Удовых, постучала, не сумев нажать кнопку звонка, что не удивило: всякие простые механизмы ее не слушались, собственно, как и сложные. Дверь поспешно отворила прислуга с испуганными глазами и в истертом платке крест-накрест. Гостью оставили в столовой, откуда теперь слышались обрывки разговора в приглушенных тонах.

– Экая вы дура, мамаша… теперь уж что… поздно… ведите… куда, куда? в комнаты…

Женя зарделась, эта перепуганная немолодая женщина, походившая на работавших «одной прислугой», то есть на все виды работ, есть мать Филиппа?

– Прощу прощения, Евгения Арсеньевна, за домашний вид.

Удов поклонился Жене, входившей в комнату. Поцеловал руку, близко улыбнулся, и у Жени сердце захолонуло. Был он в белой широкой блузе с отложным воротом, вылезавшей из-за пояса, и в подтяжках. Отметив про себя, как хорош Филипп, словно разгоряченный в поединке фехтовавший мушкетер, или нет, скорее гвардеец кардинала, она прислушивалась, как ее собственное тело отзывалось на взгляды визави, ничего не забыв из того прошлого счастливого партенитского лета. В комнате пахло густым вкусом фиалковой воды, тошнотворно сладким. Филипп впопыхах убрал несколько вещей за ширму и предложил гостье присесть на узкий диванчик-банкетку сбоку стола. Женя принялась извиняться и путано объяснять причину визита, упомянув о выставке живописи на Дмитровке. Но постепенно неловкость момента сошла на нет, и девушка оказалась