Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

Дверь замяукала. Мать внесла на подносе исходящую паром индейку. Ну, достаточно думать о неприятном, не то появятся складки у рта. Пахнет недурно, корицей и печеным яблоком. Не забыть стребовать с папаши два с полтиной, нет, три рубля.

Валентин, постучавшись и не расслышав дозволения, все же вошел в комнату сестры. Женя куталась в шаль, хотя день стоял по-августовски жарким и тепло отступало лишь к ночи; каждый год после Ильина дня неизменно становились длиннее и прохладнее ночи. В руках у Вали раскрытая во весь разворот газета. Голова не поднимается от полос, он так на ходу и читает. Натыкается на стол посреди комнаты. Забыв о высоком своем росте, задевает висящую на цепях лампу, ударяется лбом и, кажется, даже не замечает, так увлечен. Комичное происшествие не вызывает у Жени смешка или улыбки. Кажется, впервые не рада брату, совсем не до него. Разбил ее одиночество.

Брат усаживается в ногах у Жени. Та, поджав под себя ноги, с трудом находит силы подвинуться, словно больна и все мышцы наполнены тяжестью нездоровья.

– Куксишься? Послушай, газеты пишут о потрясающем событии. Так… «“Эскулап и Меркурий” открывают лавки женского конфекциона по всей Москве…»

Женя вздрагивает. Смотрит на брата расширившимися зрачками.

– Нет, не это. Где это… Потерял. Сейчас-сейчас. «Ваш характер определит известный графолог, иллюзионист и хиромант г-н Буффе по индивидуальной мочке уха». Так, так, где-то ниже было… «Будущее и особенно прошлое Буффе определяет по плевку…»

– Плевок – это потрясающе, конечно. Да, именно плевок – девиз моего сегодняшнего дня.

– Нет… сейчас… выше где-то. «В Большом театре балетмейстер Горский ставит балет “Щелкунчик”». Вот оно, нашел! «Новости с Восточного фронта. Потрясающее событие – «атака мертвецов». Небольшим гарнизоном и личным составом 13-й роты 226-го Землянского полка удалось отстоять крепость Осовец под Белостоком. Крепость подверглась нападению дивизии ландвера, маршевых частей, вражеской артиллерии. Наши войска стойко сопротивлялись, но враг применил газовую атаку. Ветер играл на руку басурманам и быстро распространился в укреплениях 13-й роты. Под заградительным огнем собственной артиллерии отряды нападающих пошли в атаку. Германцы, уверенные в успехе, осыпали защитников крепости пулеметным огнем и шрапнелью. После распространения газа они не планировали сильного сопротивления и ожидали увидеть в осажденных позициях спящее царство Морфея и полутрупы. Наши первая и вторая линия обороны, инженерные части, а также находившиеся в резерве ополченцы не могли предпринять контратаки из-за сильнейшего отравления хлорпикрином. Но совершённое германцами изуверство, отравленный ветер и ядовитые пары так разозлили душу русского воина, что ни шрапнель, ни пулеметы, ни артиллерия не смогли остановить его. Враг встретил неожиданно мощный отпор и там, где германцы ожидали увидеть кладбище, на деле увидали подвиг. Пораженный натиском “воскресших” враг обратился в бегство. Немало германцев погибло от огня крепостной артиллерии, запутавшись в проволочных сетях на первой линии траншей. “Атакой мертвецов” назвал враг отпор, данный русскими войсками. Крепость Осовец устояла. За воинскую доблесть особо отличившиеся в бою получили награды». Ну, каково? Это же доблесть, о которой не забудет история! И через сто лет люди будут помнить про «атаку мертвецов» и крепость Осовец.

– Невероятная гадость…

– Да, германцы нарушают конвенцию… хлорпикрин…

– Гадость, гадость эта ваша война! Ненавижу.

– А я потрясен этим случаем! На самом деле, наверняка все ярче и поразительнее случилось, репортер сухо описывает событие. Я уверен, там не было трусов. Ах, как я сам бился бы в той крепости… Проклятое плоскостопие…

– Валечка, это не осада в Ла-Рошели. Здесь все страшнее.

– Женя, не обижай меня. Я испугался бы, но не струсил, не бежал бы с позиций. Ах, как бы я хотел быть на месте Тулубьева, вместе с Тулубьевым… Там, где он сейчас…

Жене захотелось взять брата на руки, прижать, лелеять, беречь. Ну от чего такие мысли приходят? Он ведь взрослый мужчина. Нежность виновата. Нежность виновата в том, что она – младшая – относится к брату, будто старшая его сестра. В трусости брата не упрекнуть. Во всей его птичьей школярской фигуре угадывается чистота и решимость. Но мы не владеем знаниями о том человеке, что делит с нами ужин или ложе. Мы не владеем знаниями даже о том, на кого смотрим в зеркало. А бывает, через грязные руки, неухоженные ногти, бытовую нечистоплотность или кривую усмешку в чужую спину, через неприкрытую зависть приходит чувство догадки и осознания в человеке, какому симпатизируешь, червоточины и намека на подлое нутро, на трусость и слабость, на нечистоплотность внутреннюю. Таким открытием вдруг для нее стали слова Филиппа в адрес Валечки о зависти к его плоскостопию, сказанные прежде в ее присутствии. В тот момент Удову нельзя было не поверить, он казался предельно правдив в своей реакции. А Валю, кажется, та ржавая пила зависти не задела. На что же могла надеяться, идя в галдарейки? Подчинилась неуловимому импульсу Зосиных черных глаз.

– Ты знаешь, Женечка, мы когда-то спорили о ядах, о смелости производить эксперименты на себе. Я, Тулубьев и Удов составляли триумвират в Школе десятников…

– Постой, постой, повтори! – отвлеклась от своих рассуждений и болезненно оживилась вдруг Женя.

– Что повторить?

– Вот ты сейчас произнес…

– Триумвират в Школе…

– Нет, другое.

– Яды. Эксперименты на себе…

– Нет-нет.

– Я, Тулубьев и Удов…

– Вот! – Женя подскочила и встала в полный рост на диване. Смотрела сверху вниз на брата, блестя глазами. – Ты слышишь? Валентин, ты слышишь?! Иудов!! Иудов! Я давно могла бы расслышать, по звучанию понять. Тогда понять про иуду. На что купилась? На обворожительную улыбку? На вкрадчивые манеры, за которыми нет хоть сколько порядочности?

– Я и сам не слышал… не придавал значения… Иудов? – недоумевал Валя.

– Он застрял в среде. Он не прошел путь от среды до воскресенья. Братец, послушай, никогда не жди от женщины, что она полюбит тебя за сердце, за душу, за добрый нрав. Нет! Женщина пойдет за наглым лжецом, за очковтирателем, за стоголосым. Женщина нередко отдает предпочтение негодяям. И обойдет порядочного за его кажущуюся скучливость. Чистого и правильного отвергнет, чтобы потом обжечься на подлеце.

– Это не всегда так, – возразил Валечка.

– Всегда! – Женя топнула ножкой по мягкой подушке. – Это проклятый закон жизни: переломать себе крылья, кости, руки, ноги, чтобы потом воскреснуть из инстинкта самосохранения и деторождения, полюбить заново, теперь уж того, кто единственный и мог составить твое счастье.

Женя наконец опустилась на диван, снова поджала ноги.

– Он предал тебя. Тебе не достанется то место. Удов назначен. Как я корю себя,