Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

в состоянии уловить беспокойство хозяина дома, то и дело взглядывающего куда-то выше ее правого плеча. Хотелось обернуться, но вдруг в зеркале за спиной Филиппа заметила движение. Ожили прюнелевые ботики с лаковыми мысками и атласными лентами. Сперва одна лента-змея выпрямилась и утащила ботинок за ширму, затем вторая.

– А я ведь собирался сегодня к вам на Преображенский.

– Что же помешало?

– Обстоятельства задержали.

– Должно быть, веские обстоятельства. А я, напротив, не собиралась, но резон вышел.

– У вас ведь, Евгения Арсеньевна, насколько помню, сегодня именины?

– Именины, да. Но мы не отмечаем, как прежде. Война помешала.

– Позвольте, позвольте, как же не отмечаете? А я подарок припас, не откажитесь. «Эскулап и Меркурий», не что-нибудь, «Букет императрицы».

Филипп протянул серебряный бумажный ларец. Женя сделала отрицательный жест, отказываясь. Филипп настаивал, вкладывая в руки подарок.

– Нет-нет, пусть нынче многое подпорчено, но именно в войну женщины должны напоминать мужчинам о своем предназначении: быть слабыми и делать нас сильными. Откройте прямо сейчас.

Из серебряной гофрированной бумаги показалась малахитовая бархатная коробочка, а из нее серебряный ароматничек в виде сердца на серебряной же цепочке. Женя понюхала духи, тонкий запах перебил на миг впитавшийся сладкий дух комнаты. Краем глаза следила за ширмой в зеркале, но там ничего не происходило. Неужто показалось? Или мать-«прислуга» утянула те брошенные ботики.

– Вереск! Как это мило. Благодарю.

– Рад угодить. Разрешите?

Филипп через наклоненную голову одел цепочку на шею девушки и расправил на ее груди. Женя подумала, решительно сегодня день смущения, однако нужно приступать к цели визита.

– Мне стало известно, вы подали на выездной паспорт?

– Да, так и есть. Но и тут война подгадила. Прежде паспорт выписывали в неделю, нынче, говорят, можно и до полугода прождать. Однако французы обещают содействие.

– Как выяснилось, у «Гном-Рона» есть одна бронь…

– Не желаете ли чаю? Я скажу матушке. В именины полагается шампанское… Но у нас тут…

– Нет-нет, не стоит беспокойства. Дослушайте меня. Вы, должно быть, удивлены моему визиту…

– Признаюсь, удивлен. Впрочем, так даже лучше вышло. Ведь на Преображенском меня не жалуют. Доктор отчего-то сердится.

– Если бы не серьезная причина, я не стала бы неурочно врываться, без приглашения… Так эта бронь. Она ведь одна для десятников. Могу ли я просить вас не претендовать на нее? Вам все равно уезжать. А Валечке никак нельзя на фронт. Его убьют.

Филипп прошелся по комнате, сделал несколько нервных, бесполезных движений, став спиной к гостье, унял свое возмущение. И едко бросил через плечо:

– Вы полагаете, могут убить только вашего брата?

– Мы оба понимаем, Валечка забывчивый, неприспособленный. Ему туда никак нельзя. Он и дня там не продержится. Прошу вас отказаться в его пользу, вернее, просто не претендовать.

– Отчего же именно я должен отказываться? Я не хочу думать о неприятном. Я первым пришел на «Гном-Рон», потом уж Петров через протекцию профессора. К тому же с паспортом история долгая и я должен себя держать в безопасности.

– Стало быть, не откажетесь? И даже во имя дружбы? Во имя… нашей дружбы?..

Филипп скомкал прорывавшийся смех. Сейчас она о порядочности и достоинстве заговорит. А ведь можно наобещать ей всего, что она ждет, и кое-что весомое потребовать взамен. Но есть одно обстоятельство, оно там за ширмой, и податливость пылкой барышни никак не кстати. Однако отчего же не проверить. Он приблизился вплотную к вставшей с банкетки гостье и заговорщицки прошептал, как герой в фильме:

– Я мог бы подумать… похлопотать о нем… мог бы пожертвовать собой… Но при одном условии. Оставайтесь сегодня у меня. И будете приходить ко мне каждые три дня. Думаю, жизнь брата того стоит?

Выпукло-острое сердце ароматничка между ними больно упиралось в грудь обоим. Сейчас героиня фильмы должна пасть ему в объятья с громким вдохом или потерять сознание, думал он. Но вместо того получил сильный толчок кулачками под ключицы. Женя подумала, хорошо, не докатилась до пошлой пощечины. Сняла цепочку с себя, опустила ароматник в малахитовую шкатулку на столе и обернулась на обескураженного хозяина.

– Вы, должно быть, думаете, как легко я досталась там у грота Аю-Даг? Но так случается, если женщина все решила за себя. Мне ваш образ юного десятника, полного возвышенных планов, казался самым выигрышным рядом с молчуном-Тулубьевым и прожектером-братом. Я видела в вашей благородной внешности образ человека, способного на большой поступок. Но увы, обозналась. Воздержусь от моралите. Прошу меня более не беспокоить.

Женя спешным шагом вышла, в потемках коридора натолкнулась на замершую у стены мать Филиппа в платке крест-накрест. Вдогонку неслось злое:

– Там все решено. Напрасно унижались. Я взял место. Зося мне помогла.

Когда Женя выбежала на воздух и глубоко-глубоко задышала, глотая слезы, то сперва повернула не в ту сторону и побежала узкой анфиладой далеко назад. Потом под тычки и окрики сообразила, надо возвращаться. Проходя снова мимо дверей Удовых, она уловила острый фиалковый запах. Впереди нее спешным шагом удалялась хорошенькая девушка, что-то навроде галантерейщицы, продавщицы конфекциона. На ногах у той красовались прюнелевые ботики с лакированными пятками и атласными лентами на лодыжках. Девушка ловко уворачивалась от сальных шуток и заигрываний, огрызалась в ответ, махнув юбками, сильно прибавила шагу и свернула из Кривого переулка в улицу. Слезы душили Женечку. На нее оборачивались.

Человек шаг вперед, два назад. Что к нему будет ближе, рай или ад? Что стало самым обидным? Гризетка? Отказ помочь? Бесполезность унижения? Подлое предложение? Ощущение кабака с сальными клеенками? Окончательное понимание, что ее не любят? Неумение защитить брата? Беспомощность против войны?

Что же?!

Что?

Все.

Все разом.

Жизнь – горькая вода из Мерры…

Филипп придирчиво всматривался в отражение зеркала. Щеки горели, он здорово разозлился, но румянец шел ему. Откинул со лба белокурый чуб, зачесал пятерней назад; и так неплохо. Благородная внешность… Она не хочет морализировать… Дикая прелесть. А сама-то способна на большой поступок? Да, конфуз вышел, за ширмою галантерейная девица. И не успел ту попотчевать индейкой, потратился, два с полтиной зря ушло. Индейку можно продать папаше на семейные нужды. Но кто восполнит упущенную выгоду, потерянные минуты изнуряющей, горячей силы трения? Не к месту объявилась Вепринцева. А вся подкладка драмы в ее братце: таким воевать нельзя. А каким можно?! Ему, Филиппу Удову, можно?! Негодяйка Вепринцева. Путаные они с братом люди. Ничего по-простому у них не бывает: белое у них не совсем белое, так же и с черным. Из-за нее прикусил щеку. Да, тяжелы кулачки для столь хрупкой барышни, в груди от удара ноет. Но интуиция подсказывает