Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

И не было времени спросить у Валентина, почему его сестра еще в отцовом доме. Не замужем? Или муж на фронте? Все время на людях, все время кто-то приходил поздороваться, на воина поглазеть. Хорошо, что Георгиевский крест упрятал в нагрудный карман, чего людей в Доме трезвости смущать, но форму на штатскую одежду сменять не стал. Не вмещался он нынче в штатскую, узка штатская сейчас его духу, а военная приросла к коже. Как будто смерть штатских проходит, а на военных останавливается.

За обедом, долгим и шумным, где собрались помимо Вепринцевых и ординаторы, и медсестры, и комендант, и кастелянша, говорить о тяготах службы не пришлось. Родион заметил недоуменные взгляды: кажется, он слишком жадно ел. Не объяснишь, то не от голода, но сформировалась фронтовая привычка не тянуть за едой, неизвестно, сколько спокойных минут тебе выпадет. Сам же смотрел на чистые лица вокруг и думал: дома, совсем как дома. Стены рапсово-песочного колера, миленькие обои с васильками, рояль в гостиной, где в Рождество ставили с комендантом елку, шахматный столик, скатерти вышиты галунным крестом. Давно не ел на скатертях. Как нежны здесь люди, мирные тыловики, и как далеки от понимания катастрофы. Ничего в войне не понимают, каждый день ждут, что завтра кончится. А он, он сам, давно ли заделался понимающим? Воюет, а всего военного не любит.

– Где же вы, дорогой Тулубьев, пропадали? – Доктор радовался большому застолью.

– В Олонецких землях. На курорте марциальные[48] ванны принимал.

– Так как там?

– Все ванны принимают. Всем отпускаются разводные по преимуществу.

– Нет, дядя о войне. Привык? – Валентин буквально пожирал глазами друга.

– К войне нельзя привыкать.

– Как к плохой погоде?

– Как к дурной смерти. Внезапной. Глупой.

– Верно, верно, голубчик Тулубьев, как это верно, господа. Война – не часть быта или будней. Война надрез и скальпель одновременно, война и бомба, и воронка, война – ткань, затрещавшая не по шву, а поперек. Как к такому привыкнешь?

Доктор радовался обществу.

– А у нас тут привыкли, даже, кажется, полюбили войну, – вступила в разговор Женя, – по-казенному смотрят, без восторгов или страха первых дней.

– Полюбить войну невозможно, – Родион во второй раз с приезда так близко видел ее глаза.

– Но ведь полюбили. Есть те, кому война – их стихия, их настоящая жизнь. А в мире они прозябали, спали. Теперь зажили, – отвечала Женя.

– Чем хороша война, это лишь верностью момента. Решительные дни.

– Да в чем тут верность момента, голубчик Тулубьев? – Доктор искренне недоумевал, Валентин и Евгения читали по лицу Родиона, но там ничего. Скулы в медном загаре, желваки перекатываются. Лицо тяжелое той усталостью, что временами делает молодое лицо старческим.

– А вот в чем. Пошел с радостью, не разобравшись, на волне патриотического подъема… А потом остыл. Да тогда и убедился: всякая война есть гадость. Всякая война против человека. Человек для меня важнее.

– Да, кровь, большая кровь. А что же, голубчик Тулубьев, приходилось и в разведку, и в штыковую? – допытывался Арсений Акимович.

– Уберегло. Школа десятников пригодилась и диплом архитектора. В инженерные войска попал, на оборонительное строительство. Рабочие роты. Это далеко от передовой. Почти в тылу. Казармы ремонтировали.

Сказал скороговоркой, как заученное, и заулыбался, хотите верьте, хотите нет. Все верили. Обнимали. Чокались крюшоном, содовой. Крепких напитков в доме по-прежнему не водилось. Он удивлялся, что «тыловикам» даже в голову не приходит, почему назвал олонецкие «курорты»: отпуск воину дается либо за подвиг, либо по ранению.

– А вы не думайте, вы, голубчик, не думайте, племянник-то мой тоже на войну сходил. Дочь обшила его полностью. Экипировали. Проводили. В церкви отслужили сорокоуст за здравие. Наплакались вдоволь. А он через четверо суток домой возвернулся. Первое же серьезное медобследование не прошел. Плоскостопие. Нарвался, знаете ли, на знающего лекаря.

Валечка виновато смотрел на друга и разводил руками: тыловик, вечный тыловик.

– Нынче со свежей справкой, призыву не подлежит, вот так, голубчик, вот так. А мне не велел, мне запретил вмешиваться, но провидение вмешалось, да-с. А из знакомых пока все живы. Самый близкий из погибших, сын профессора Брусникина с Матросской Тишины. И он сыну не препятствовал, тот «охотником» ушел, добровольно. Хотя, казалось, мог бы, мог… Но вызвался. Теперь у профессора внук-подросток на руках. Да вот ужас-то… кровь. Большая кровь – упрек Богу.

Разошлись за полночь. В ночном городе и вовсе казалось, нет никакой войны – выдумана, и возвращается он из гостей, как прежде бывало. Милое, милое общество чистых людей, участливых и сердечных.

Потом два дня они не видались ни с Валей, ни с Женей, рассказывать подробности про фронт некому. Родион отсыпался, а выспавшись, пустился по делам. Изменившийся новый город днем ощетинился и угрожал бывшему фронтовику, грозился вытеснить, как чуждый, раздражающий элемент. А когда вдруг все-таки припекло и стало необходимо извлечь мучительное из себя, выплеснуть, выхаркать, освободиться, излить душу, стать одним из них – беспечных горожан, то дома в докторской квартире никого не застал. Оставил записку с адресом профессора Даламанова, где теперь остановился. Вездесущая кастелянша обещалась незамедлительно передать цидульку дохторову племяннику.

В огромной и пустой профессорской квартире, где считывался раскардаш и хаос спешного покидания, бродил в раздумьях. Поднимал то одну, то другую вещь. Может, и неверно угадывал место, но ему казалось, так лучше, так правильней. В профессорском кабинете свесившийся с кресла шелковый халат с кистями на поясе и драконом во все левое плечо, как ладонями, рукавами касался паркета. Повесил халат в шкаф. Попавшуюся под ноги шляпную коробку убрал туда же, накрепко прикрыв заскулившие дверцы. Керосиновую лампу с бисерной бахромой переставил с табурета на письменный стол. На окне опустил шторы. С оттоманки на полку переставил распахнутую хрустальную шкатулку, на бархатном дне ее зацепилась одна сережка с рубиновой каплей, как каплей крови на серебре. Второй не нашел. В коробке для хранения часов лежали одни, повертел в руках: мужские, Longines, Швейцария, циферблат в форме бочонка. Коробку с часами водрузил рядом с хрустальной шкатулкой. Кабинетный звонок молчал. Казалось, через восстановленный порядок можно вернуть прежний уклад жизни, вернуть самих хозяев.

Даламановы уехали внезапно, вынужденно оставив Школу десятников, дом, город. С фронта вернулся профессорский сын, списан вчистую. Но тут не до счастья. Какое счастье от вида калеки. Лицо молодого человека изуродовано шрапнелью и нету кисти руки. Прежде вид калик перехожих на деревяшках с колесиками, должно быть,