Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

вызывал у профессора чувство мимолетной жалости, кинуть монету из экипажа. А тут впору сыну на паперть и выставлять культяпку. Горе уравняло профессоров и нищих. Равновесие несправедливости. Но нет, профессор не смирился, не хотел в люмпены, не сдался, поспешил вывезти сына на лечение в Швейцарию. Авось выпадет не дать потерять зрение и сделать хороший протез кисти. Сколько их таких, освободившихся от войны, будет? Радуются поначалу: не надо в окопы обратно, лежи себе на койке с белой простынею. А потом и лежать не в силах; не хватает человеку свободного движения и органа чувства, которое имел прежде. А всего хватает лишь тем, что получили свой последний надел земли, не всегда родной, чаще заморской, за какую воевать их вывели. А на что та землица воину? Ему своей не хватало? Ну вот теперь завоеватель империй ляжет в ямку два на полтора и задумается навечно: на кой черт его сюда принесло.

Дверной звонок заставил вздрогнуть, стряхнуть думы. И как обрадовался Валькиному приходу! Теперь тут и прислуги нет, чтоб отворить. Торопился, путаясь в чужих замках. В дверях на сквозном свету окон парадной стояла Женечка. Одна. Она молча прошла, не раздеваясь, присела вполоборота на козетку в гостиной и оставалась такой родной, такой не забытой, что отошли годы разлуки, как отходят водой дождевые тучи и оставляют стекла прозрачнее прежнего. Не нашел ничего оригинальнее спросить:

– Хорошо ли вам живется?

Она вскинула ресницы.

– А вы пробовали жить среди ненормальных глаз?

И через паузу спокойнее добавила:

– Я стараюсь жить так, будто ничего не происходит ни в Доме трезвости, ни за его стенами. Солнцу на войну все равно. И я пробую. Но это стоит неимоверных усилий.

Обругал себя. Опустился на колени, взял ее руки в свои и лицом уткнулся ей в ладони. Чувствовал: сидит ни жива ни мертва, но рук не высвобождает. И вдруг шепот над его склоненной в мякоть сиреневого муслина головой:

– Простите ли вы меня? Я ведь перед вами виновата.

Он ухнул в эти ее бездонные ладони.

– Могла достаться совсем иной. А теперь такая… Червивая, так кастелянша говорит… Откажетесь, так мне и надо.

Как отказаться? От нее? От мечты? От жизни?!

– Про вас говорит?

– Нет, обо мне она ничего не знает. Послушайте, я прежде видела вас, слышала, а не чувствовала. А теперь…

Сердце стучало: все, она твоя, твоя, сколько ждал тех слов.

Тут у них с Женей дошло до поцелуев, до жара, до судорожного раздевания друг друга, когда оба сильнее всего захотели того, что происходит между мужчиной и женщиной после долгой разлуки.

– Раздень с меня рубашку.

Она совсем не стеснялась.

Не разделяясь, не переставая целоваться, перешли в спальню. У чужой кровати он поднял ее на руки. Хотел кричать, как кричат, дразня эхо в горах – всей грудной клеткой: моя, моя. Но вместо выкрика в самый-самый поступающий момент вдруг сказал: «Я убивал людей, Женя. Не хочу тебе врать». И она отпрянула. Потом наклонилась над ним, хотела пожалеть. Но он почувствовал ее секундную оторопь, отторжение. Жалости не уловил. И не ждал жалости. Но от тех слов «я убивал» в обоих пошел холодный ток по телам. Дыхание их стало замедляться, из громкого, превращаясь в неслышное, пока совсем не успокоилось и не восстановилось.

Родион уселся на чужом белье спиной к девушке. Потом вскочил, прикурил у тумбочки и прошелся до окна. Вцепился в занавеску. Его тощая спина выдавала напряжение: поймет ли она. Возбуждение ушло. На худых ягодицах трепетали тени. На его правом бедре Жене привиделась змейка, спускавшаяся под колено, – шрам, догадалась она. Большой. Вот тебе и тыл, инженер-тыловик, вот и отсиделся. Жалость к нему все-таки захлестнула, до горла добралась, заныли желёзки. Вернулся стыд своей наготы перед мужчиной. Ушли те секунды, когда ничего не стыдно, когда мира нет, ничего нет, кроме жаркого дыхания, упругости тела и света родных глаз. Встать, побороть трезвый стыд, бежать к нему, голому и босому. Замерзнет ведь. Это «замерзнет» вытащило ее из постели, повлекло голую и босую к мужчине. Он потушил папиросу о цветочное кашпо. Оторвал взгляд от ухоженного садика напротив. Родион завернул подошедшую Женю в тюль, как в фату до пят, обнял, привлек к себе.

– Прости. Я не смогу сейчас.

– Молчи-молчи…

Женя прикрыла ладонью его губы. Он целовал подушечки под пальцами. Так и стояли, молча. Она думала, такое к нему чувство – не любовь с первого взгляда, уважение, восхищение, да, может быть… То чувство, что теперь в ней есть, оно пришло исподволь, оно прежде существовало, оно жило в ней, а она его сперва не замечала… потом старалась не замечать… потом не могла не замечать. Счастье непризнаваемое.

– Прости, прости, – Родион лбом терся о ее теплый лоб.

– Ты замерз, – утешала Женя.

– Нет, не потому. Просто я не могу любить женщину, не могу делать детей, когда вспоминаю о тех – мертвых. Они ведь тоже могли иметь женщину, делать детей. А это я их убил. Я.

– Чи, чи, чиии… тихо, тихо. Не говори ничего. Это не ты.

– Не убаюкивай меня. Совесть не убаюкать. Самообман как кессонная болезнь. Удушье.

– Это не ты.

– Я физически не могу совокупляться, входить в твое тело. Мне кажется, происходит момент омертвления, оживления мертвичины. Мы желаем друг друга, а делаем следующего, которого убьют, следующего, которому умирать.

Женя вздрогнула.

– Знал, ты не поймешь. Не бери на себя. Тут не в тебе дело… Дело во мне. Я больше не могу любить. Не смогу любить, так и не полюбив по-настоящему. Само женское тело кажется мне обманом, химерой, наживкой. Ты дрожишь? Замерзла… Давай я отнесу тебя в постель.

Но Женечка развернулась из «фаты» и бросилась собирать одежду по стульям за ширмой. Она быстро одевалась и сдерживала слезы. В сущности, весь его монолог оскорбителен… не может входить в нее… все дело не в нем, в ней… в червивости…

Родион заглянул за ширму. Но девушка непререкаемо выставила вперед ладонь. Вид худого голого мужчины совсем ее отрезвил. Она замерзла до подташнивания, до сведения скул. Натянула чулки, муслиновую юбку и, не застегнув до конца блузу, выскочила из комнаты. Последнее, что видела на бегу, как Родион через голову надевал исподнее, скупыми резкими движениями, зло, в два приема.

Мимоходный ее взгляд ожег безжалостно, потому что застал его в минуту переживания поражения и беспомощности, запутавшегося в горловине гимнастерки. Невозвратный стук двери. Дурак, дурак, упустил ту – ближе какой не бывает, а дальше от какой – невозможно.