Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

Женя делано рассмеялась, как смеются кабатины в плохой пьесе.

– И к лучшему, сестренка. И не кори себя. Хотя, конечно, просить за меня не стоило. Я не должен отсиживаться в Доме трезвости под крылом у дяди-врача.

– Теперь тебе не видать брони даже с твоим плоскостопием.

– Как оно меня сердит! Словно я ущербный. Как хотелось бы избавиться о него, – протестовал Валя.

– Дружочек мой, сколько людей нынче наносит себе увечья и повреждаются, лишь бы не идти воевать. Ты же…

– И я на перепутье. Но если выпадет, видимых увечий наносить не стану.

– Да бывают и невидимые увечья, не сразу и разглядишь их в людях. И это хуже короткой ноги или бельма на глазу.

– А ты не задумывалась, до чего же мы мнительны? Я будто родился в сомнении. Мне все нужно подвергнуть анализу, критике, во всем сомневаться. Вот люди от земли, от сохи, – они не мучаются выбором. Да, и они ошибаются, но без излишней трясучки, без чрезмерных мучений, без обмороков. Я очень рад, что мобилизация в запасники нынешней осенью решит мою судьбу. Будет покончено с малодушием.

– Ты уклоняешься, и в том, возможно, спасение. Ты становишься фаталистом. Но я очень люблю тебя за твои сомнения. И думаю, что и простые люди испытывают те же мучения при выборе судьбы. А теперь оставь меня одну. Мне надо шить. И забери свои «свежие новости», они дурно пахнут.

Газета бесшумно сползла с дивана на пол. Лампа покачивалась на цепях.

Свет зажигать не хотелось. Потемки Женя могла выдержать, свет – нет. Свет и отражение в зеркале сейчас напомнили бы о всем гнусном, что произошло в эти три дня. Мимо окна проезжает облако. Недвижная рама, серое небо и одно вытянутое как вагон облако. И сильный ветер. До свидания, облако… А за тем облаком-вагоном еще одно. И еще. Как будто кто-то справа налево тащит прицепные вагоны за нитку, как будто идет состав. Говорят, бабы на рельсы ложатся, провожая мужей на фронт. Криком кричат. Причитают. Вопят. При жизни прощаются.

На столе ворохом лежат лоскуты. Сегодня не шьется несмотря на то, что запаздывает с заказом защитных масок. «Дом Ламановой» частично работает на помощь армии. Ворох недошитых масок кажется в сумерках пирамидами черепов. Нет, таких, как Валентин, нельзя отправлять на войну. А каких можно?!

Хлопоты ее о брате кончились чужим пустословием и предательством. Ни отец, ни брат сполна не знают о ее унижении, не то изрядно были бы раздосадованы.

Почти в полных сумерках раздался стук в дверь, Арсений Акимович вошел в комнату дочери и уселся к ней на диван.

– Так как же мы отметим твои именины?

– Никак.

– Ну, милая, ты просто не в духе. А пройдет дурная минута, и передумаешь. А может, сходим в концерт втроем с Валентином? Или на «Щелкунчика» Горского? Он почти выздоровел.

– Кто, Горский или Щелкунчик?

– Ну вот, к лучшему, ты уже шутишь, кисейница моя. Говорят, в Большом ставят что-то реформаторское. «Китайский танец» хвалят, коллега сумел побывать на генеральной репетиции. Называет Горского – гением.

– Никуда не хочу. Не хо-чу, не хо-чу, не хо-чу. Так понятнее?

Она била маленьким кулаком себе по коленкам.

– Ты плакала?

– Нет, не то. Сегодня принудительно остановлена солнцем и усажена в лонгшез на дальнее крыльцо. И в первые же секунды жар лучей сквозь опущенные веки вызвал во мне неудержимые слезы. Знаешь, папа, мы мечемся в сумерках и сутолоке, не подставляя лица солнцу, теряя ощущение полноты счастья. А солнечный жар способен дать ту самую полноту своим проникновением под кожу. Жар способен вызвать стыд за предумышленную неосведомленность, за добровольный отказ, за умение на трагическое в разговоре молчать и шутить, за уход от прямого ответа, за невыносимость неприятных тем. Жар способен исцелить и сделать нас зрячими. Солнцу все равно на войну. И все же, как бы мне сейчас ни было мерзко, я скажу: будь благословенна неотвязная жизнь!

– Но сейчас ты сидишь в темноте и плачешь не от солнца. Что же случилось, девочка? Я не умею утешать. Сходи к вечерне. Там «Свете тихий, святыя славле» утешит.

– Самая чистая молитва, когда ничего не просишь у Бога. А самая трудная, когда говоришь, не как я хочу, но как Ты. Тогда ведь соглашаешься на все, что тебе уготовано. Страшно…

– Христу во сто крат страшнее, теперь особенно. Сходи к вечерне, утешься.

– А сам ты, папочка, когда был в храме?

– Совсем не хожу. Задолжал я Богу.

– Вот и я задолжала… Провинились мы с тобой.

– Господи, да ты-то в чем?! Чистый мой ребенок, славное мое дитя.

– Я-то? Я дурна, папа. Не чиста и себе противна.

Она вдруг разрыдалась, сжимая в руках бархатную думочку. Отец попытался склонить ее голову к своему плечу. Но Женя не подчинилась, скрючилась и сидела, скомкав юбки, не облокачиваясь на спинку дивана, и рыдала, трясясь в лихорадке и некрасиво размазывая слезы к вискам. С неприбранными волосами, закрывавшими локти, в сумерках она походила на нищенку, накрытую платком с головой. Разве что не просовывала руку для милостыни, не в ее духе.

Арсений Акимович дал ей выплакаться. Сам корил себя за черствость, отстраненность от жизни семьи, вечную возню с пациентами, чужими людьми. Он мечтал о наказании виновнику дочериных слез, он хотел немедленного отмщения. А сам утешился на мыслях о добром рыцаре, который прискачет к ее башне и спасет. Оказывается, добрые детские сказки способны утешать взрослое горе, обещая рай справедливости. Чем же огорчена, кем обижена не любившая, никого не выбравшая, никому не отдавшая сполна той чистоты, той космической чистоты, с какою пришла в этот не отличающийся чистотой мир, его девочка. В ней жива та нерастраченная сила, та энергия солнца, что скорее принадлежит Богу, чем человеку, воздуху, чем земле. Чистота притягивает. Хотя, взрослея, дитя уходит все дальше от Бога. С детства запоминающаяся черта ее… смех. На такой смех отвлекаются от всякого дела и оборачиваются. Он звонкий, открытый, целующийся с миром, девичий, не стеснительный. Да вот смеется она все реже.

Когда Женя стала затихать и только иногда всхлипывала, судорожно, прерывисто вздыхая грудью под батистом блузы, он наконец прижал ее ставшую податливой голову к плечу и гладил по затылку. Пшеничные завитки ее волос щекотали ему щеку, очень хотелось почесать кожу, убрать милые локоны, но он не шевелился, боясь спугнуть редкое ныне доверие. В приоткрытую дверь из столовой пролезла полоса света