Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

нагруженным носильщиком Бочинская. Валентин подхватил Зосю под локоть, скомандовал носильщику, куда заносить поклажу. Женечка в тишине купе словно смотрела немую фильму с хаотичными сценками по неизвестному сценарию. Лицо Зоси слегка разгладилось, она что-то отвечала Валентину, оглядываясь. И в тот же момент Женя разглядела пробирающегося к их вагону Удова. Обрадовалась: проводить пришел. Однако и он при вещах. Филипп расплатился с носильщиком и здоровался с Валентином, подсадившим Зосю на первую ступень откидной вагонной лестницы.

Радость первых минут от появления на перроне Удова улеглась и осталось привычное недоумение, возникающее при упоминании его имени в последнее время. Женя давно простила ему тот розыгрыш с обручением. Да, она, возможно, и была бы согласна, не почувствуй шутливости, нарошности сказанного. Но ведь почувствовала. А кому приятно быть потехой в чужих руках? Получив извинения, Женя простила Филиппу ту выходку, но не забыла. Есть вещи, каких с усилием забыть не можешь, так въедливы они в память. И брат, кажется, простил. А вот отец обязал Валентина более не приглашать его товарища-красавца в дом.

В купе шумно вошла Зося. Расположилась на диване напротив, свалив в угол ручную кладь, завесив свою половину окна шторкой. Ее образ: цвета морской волны платье-комбинезон, сколотые в небрежную прическу «саломея» черные пряди и янтарная нить-венок на лбу вызывал интерес у движущихся по коридору пассажиров и провожающих. Зося отвечала на праздное любопытство злыми глазами и с таким резким хлопком задвинула дверь купе, словно очертенела.

Несессер одной вздыбился над мочесником другой, где остывало до поры взятое с собой рукоделие.

– Дорога портит женщину, – серчала Бочинская.

– Тогда зачем же с одной дороги в другую? – недоуменно интересовалась подруга.

– С весны тут и можно жить. А зимой мы будто мертвые. Нет, к морю, к морю.

– И на северах живут люди.

– К черту север. Что за мрачная ткань на тебе, душка Женечка? Зачем из такого шить? Скучно.

– А Тулубьев про это платье когда-то сказал, оно цвета аустерлицкого неба.

– Что?! Да он романтик, пропащий романтик… Романтиком быть неудобно. В случае твоего брата – непрактично и глупо. А смесь практицизма с романтичностью в случае Тулубьева – интрига.

– А про Удова? Ты не находишь, Удову при его романтичной внешности не хватает романтичности в характере?

– А зачем Мефистофелю романтика?

– Ты сегодня зла.

– Я теперь всегда зла. Удов как недальновидный Мельхиор погубит того, кто его полюбит, но сам останется на плаву.

– Читаешь Жорж Санд? Бульварные романы?

– А тебе, душка, изменил вкус. Платье в серых кляксах – дурновкусие.

– Это облака по высокому аустерлицкому небу. Прозрачному, высокому, бесконечному небу.

– Серый цвет тебе не к лицу, душка. А Тулубьев, однако, обладает даром своевременности, – пробормотала Зося, всматриваясь в провожающих через Женечкину половину окна.

Женя обернулась. Внизу под окошком в прибывающей толпе обнимались двое высоких молодых людей, третий чуть в стороне смотрел на них с обезоруживающей улыбкой и усмирял на ветру белокурый чуб.

– Какая выдержанная реакция у тебя! Заторможенная даже. И как раздражает твоя способность вдруг куда-то деваться. Ау! – выкликала подругу Зося. – А он возмужал и вызывает интерес. Смотри, как его загар выгодно отличается от бледности твоего брата. Да, забыла сказать, я пригласила Удова ехать с нами.

Женя сквозь толстое стекло вглядывалась в лицо человека, которого не видела, должно быть, с год. Вспоминала неотправленное письмо с извинениями за резкость и лукавство. Когда женщина отставляет поклонника, сохраняя свою свободу и независимость от его чувства, она слегка жалеет отставленного и выказывает ему повышенное участие. Думала, что приголубит его, утешит, проявит внимание и того достаточно, чтобы он остыл, отошел в сторону и не был настойчив. Но Тулубьев не оставил ей места для жалости, он бросил Москву, выбрав не лучший путь карьеры. И при том дал полную свободу, какую не надо отвоевывать. Виноватость за разрушение чужой жизни не давала Жене покою. А собственно, в чем она виновата? Она хотела жить вокруг радости. Просто жить вокруг радости. Почему же не получается? Почему тот, кто ей по сердцу, поступает дурно и раз за разом разочаровывает? А тот, к кому сердце не расположено, вызывает уважение и даже восхищение? Обидное, раздирающее несовпадение разных душевных устройств.

За спиной у Тулубьева на кожаных ремнях висел увесистый портплед, а в руках газета, какую теперь друзья развернули втроем, что-то горячо обсуждая. Прозвучал отходной свисток, мелькнул красный флажок, провожающие заторопились из вагона, и состав медленно оторвался от перрона. Сошедший с прибывшего поезда Тулубьев теперь махал им, отбывающим. На минуту, на долгую минуту они сошлись с Женечкой глазами, ничего не успев сказать друг другу. Один взгляд. Просительный и простивший.

В мерном покачивании, предвещающем приятное путешествие, молодые люди из соседнего купе решили заглянуть к своим дамам. Женя, глядя в окно на убывающие московские окрестности, рассеянно слушала о газетных новостях, что-то о непродуманном решении бескомпромиссного Тулубьева, о глупом геройстве, об отличии поступка от эпатажа. И застряла в уме реплика Зоси: «Я знала, что с ним этим и кончится». Жене вдруг так захотелось домой, к отцу, в Дом трезвости, где печальный Поэт дарил ей завядшие цветы между страниц книг со стихами. Зачем она уезжает? Но ведь он здесь, он с ней, так рядом, в купе. Но нет сил прямо взглянуть ему в глаза после того объяснения, когда поняла, зачем он зовет ее в меблированные комнаты. И почему-то нет вкуса той радости, вокруг которой хотелось жить.

А по опустевшему перрону к вокзальному вестибюлю под черно-золотисто-серебристым флагом шел человек с портпледом за спиной. Человек видел перед собою лицо девушки в купейном окне. И думал, вот они едут вместе к морю, она и тот, враг его. Нет, враг – сокрушающее слово. Врагом не стал, просто перестал быть другом. Может быть, они венчаны, просто брат ее умолчал. Но зачем, за что судьбе надо столкнуть их на одном перроне в один час? Снова проверить сердце на прочность? Как будет – так будет, как будет – так тому и быть. Им – к югу, ему – на запад, Главное всегда свершается вовремя. И вообще, главное всегда свершается. Руку жгла газета, где на первой странице во всю полосу отпечатано: сегодня, 1 августа 1914 года, Германия, союзник Австро-Венгрии, объявила Российской империи войну.

Война.

Господи.

Война.

Часть вторая. «После». 1915–1922

И кто возвестит Господу моему?

Сам Господь, Сам услышит.

Пс. 151:3

1915. Двое из троих