Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

бьются в заклеенные обоями, газетами, почтовой бумагой окошки, но те стойко выдерживают искус и не отворяются днем, разве что ненадолго ранними короткими ночами, когда воздух тяжел, насыщен ароматами отходящей от жара листвы. Потому все жилища в селе походят друг на друга рыжими, заросшими песком крышами да слепыми окнами. Кровлю покрывай хоть дранкой, хоть черепицей, крась в веселенький сурик или не крась, а через месяц-другой ту же крышу не отличить от соседской, рыже-бурой. Песочек здесь имел примесь красноватую, как русское золото, с оттенком крови.

При всем том – при всех разгулах стихий: водной, солнечной и ветряной – в селе неостановимо идет жизнь; бьется под высоким берегом река и ласково выплескивает осколки фаянса и фарфора – улики былой жизни ордынских поселений – на низкий берег, всходит и опускается в реку белое выцветшее солнце, орут стайки пересмешников над дохлой рыбой, коровы охлаждают бока в ильмене, как сухие корки сохнут пузом вверх карбасы у воды. Колесным пароходом, ходившим дважды за день: утром и вечером, можно добраться до Бузулука и Астрахани. Живи да радуйся. И всего-то малости не хватало, не увидать золотого креста, блеска сусальных куполов, не услыхать благовеста над рыжими крышами – нету в селе церкви.

Осень, вытянувшая силу из лета, и осень, уступившая зиме, вместили в себя множество событий: поиск нового жилья, набор артели, начало стройки, сдачу зачетов на квалификацию, экзамены, новые знакомства, старые письма. Родион отныне чувствовал себя сельским жителем, отчасти даже степняком. Городские привычки отходили, и многое вообще оказывалось ненужным, ложным. Выполнив нехитрый утренний туалет, наспех перекусив, отправлялся на стройку и там пропадал до вечера, деля хлеб с артельными. Почти ничего не знал о внешнем мире, осознанно отстранялся. Возвращаясь к событиям большой жизни лишь с получением писем от Валентина Петрова или в разговорах с наезжавшим в Кирпичниково из Енотая хозяина-купца, Родион жил бирюком, чему радовался и одиночество свое ограждал и берег. Бездетная пожилая пара, у которой стоял на постое, приняла его всем сердцем и ничем не досаждала, ну разве что пеняли иной раз постояльцу на плохой аппетит. А в остальном все нынешнее существование его свелось к жизни на стройплощадке, непростой, но осмысленной. Самым важным событием осени стала выплата большей части долга матери. Вовсе покончить с долгом рассчитывал по окончанию зимы.

Строить начали с лекарни, потому как имелся фундамент, заложенный прошлым годом сбежавшим астраханским архитектором. А закончив больничный корпус, зимой планировали начать возводить школу. Остов фундамента торчал на виду возле трех крахмаловских кирпичных зданий: лабаза, хлебопекарни и купеческого дома и жутко раздражал самого купца. Его дома с балкончиками, эркерами, с окнами-фонарями, с ажурной лепниной по фасадам, самые заметные среди остальных построек, составляли гордость села. Теперь, под стать белокаменной пекарне и лабазу, вырастало рядом стройное здание кирпичниковской больницы.

Жары стояли-стояли да ушли. Нашли ветра. Лист зашумел с трескотней. Степь поблекла на несколько тонов. Но в проявившейся блеклой скудости она стала более прозрачна и охватна глазу, словно уходит за край живого и сущего. Единственным развлечением, какое позволял себе приезжий десятник, стали прогулки на лошадях. Вечером, час-полтора, пока не осела ночь, а ночь тут приходила внезапно, без сумерек, он скакал по степи на купеческих лошадках. Уезжал на камышовые ильмени, иногда к реке-старице, высохшей до дна. Рядом с конем сердце оттаивало, и, казалось, оно не заледенеет, не ожесточится. Зарывался в гриву, как в волосы женщины, и затихал. Местные лошадки отличались от зарайских и журавинских короткими шеями, горбоносостью головы, приземистыми фигурами. Зато скакали неутомимо. Объездив нескольких, остановился на гнедой кобыле. И та радостно встречала его вечерами и от конюшни переходила в галоп.

Однажды поскакал он на гнедой к ерику[43] Узкий и на скорости углядел справа пятно или точку, которая движется вместе с ним. Далеко, не разобрать, но что бы ни было, оно повторяло его движения. Не доходя ерика, резко свернул обратно. И пятно переместилось, снова пошло вровень с ним, по левой руке. А он возьми да разверни кобылу обратно. И снова все повторилось. Тогда направил свою лошадку напрямую, вдогонку. Чуть приблизившись, разглядел фигуру ребенка или юноши верхом на буром коне. Всадник на буром стал удирать, да так лихо, что гнедая едва сокращала расстояние между ними. И так бы без результата при равных силах шла бы их борьба, не догадайся он, изучив местность, пуститься наперерез. Степь большая, дорог в ней мало, однако если ориентироваться, то поймешь, что всякий всадник твердую почву выберет взамен пескам. А у ильменя как раз песчаные насыпи, стало быть, беглец будет уходить в сопки. Туда и повернул, и поскакал наметом. И когда они с гнедой выскочили на вершину одной сопки и увидали Узкий внизу, то почти сразу на них снизу вылетел всадник на буром коне. Кони и всадники встретились на одной линии, на скорости, и никто не собирался уступать дороги. Но поднимавшемуся все же приходится труднее; конь припал на задние ноги, почти уперевшись вспененным оскалом в шею кобыле. Всадник с бурого вылетел из седла, свалился и покатился по отлогому склону. Родион соскочил с коня и побежал на помощь. Лошади хрипели, переговариваясь.

Когда он повернул на спину к себе лицом мальчишку, лежащего ничком и не шевелившегося, то из-под мерлушковой шапки-буслэч вывалилась разлохмаченная коса. Тут же подумал: волосы женщины теплые, как лошадиная грива. Девушка лежала под ним, прерывисто дыша, а он над нею нависал на вытянутых руках. Обрадовался, что мальчишка жив и вовсе даже не мальчишка. Смотрел в ее узкие глаза-щели, откуда шел жар возмущения, протеста. Одновременно оба вскочили на ноги. Он думал, как с ней говорить, по одежде калмычка. На стройке больницы у него трудятся несколько калмыков, но говорит с ними толмач. А девушка, присвистнув, подозвала коня и легко на него вскочила.

– Заметил наконец-то. Плохой охотник. Три дня слежу, а ты и степь не читаешь, и глаз не имеешь.

– Сударыня, прошу прощения. Не зашиблись вы?

Он стоял, держась за сбрую, и снизу вверх смотрел на раскрасневшееся лицо всадницы. Она ударила пятками в бока коню и, вырвав у мужчины повод из рук, пустилась галопом.

– Руку сломал, значит, руки просить будешь.

И рассмеялась. Топот копыт затихал, остывающая пыль садилась в верблюжью колючку и типчак, а вокруг него все звенели колокольцы девичьего смеха. Гнедая губами ткнулась в висок, тут очнулся и увидал у себя в руках чужую мерлушковую шапку.

Прогулки верхом стали обязательным событием дня. Утром