Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

обломившись. Над кибиткой большими заходами по широкой окружности парит хищник-могильник, в крыльях размах метра в два. Тихо. Ни соловья тебе, ни качелей в саду, ни дятла, ни филина, ни кукушки, ни треска сучьев, ни кузнечиков, ни лягушек. Одна бескрайняя немая степь…

Могильник то пропадет, отстанет, то нагонит. Вдруг послышался собачий лай. Родион высунулся еще на полплеча, огляделся: ни жилища, ни человека, ни собаки. Ветер, должно быть, лай донес. Так ветра-то нету. Жары стоят. Духота. И тут же громко настороженное сверху: «Ко-го? Ко-го?» И птица все ниже, так что синеватые когти запросто видно. Птица снижается, опасаться вроде бы не за кого, а даже и человеку тягостно от хищного вида этакого архозавра и от тени огромных крыл, бегущей за кибиткой и словно накрывающей землю. Солнце животворящее, свет Господень, тепло благостное, а лопатки передергивает холодной судорогой.

Кибитку разделенным потоком, по левую руку и по правую, стали обходить люди. Родион видел их спины и затылки, лиц не увидать. Люди уходили на северо-запад, кибитка же шла на юго-восток. Вблизи, из-за кучности, фигуры людей виделись одной серо-зеленой размытой массой, кое-где с вкраплениями белых, забрызганных тряпок. Отдаляясь, их фигуры становились отчетливее. У всех скатки на спинах, из-под скаток темные подтеки по гимнастеркам. В воздухе гул: смешение нескольких сотен ног, приглушенные голоса, бряцанье оружия. Наблюдая картину движения изнуренных, вымученных мужчин, Родион готов был поручиться, что так же, как и снизившийся могильник, чувствует запах крови. Из гула доносились отдельные слова: саперные батальоны, фейерверкеры, пластуны, искровые части. Увиденное не давало возможности оторвать взгляд, обернуться, спросить возницу, разбудить Крахмалова. Поражала невозможность, невероятность происходящего. Откуда тут в голой степи пехота? Откуда вообще сейчас столько войска, побитого и отходящего на позиции? Стащил тюрбан, полил голову водою из фляги; не сон.

Яснее взглянуть в пространство и спросить с него: тебе ли надоел мир? Происходящее невозможно принять за реальность, в то же время ничего отчетливее не видел. Поток вдоль бортов кибитки потихоньку истекал, пока вовсе не схлынул. Далеко впереди подрагивало в воздухе мелкой рябью марево, уводя солдат за край горизонта.

– Романыч, Романыч, ты чего, задумался? – купец положил руку на плечо Родиону, тот вздрогнул. Хотя слышал голос, как будто не разобрал, что к нему обращаются. Поглядел на Крахмалова невидящим взглядом.

– Люди.

– Где?

– Солдаты.

– Откуда тут…

– Фейерверкеры и саперы.

– Взаправду?

– Трехлинейки видел, тесаки, шашки. У офицеров погоны и околыши черные – инженерные части шли.

– Эх, не разбудил меня. Побратались бы.

– Смеетесь? Будто тут каждый день такое…

– Кажный, не кажный, а миражи случаются. Фантасмагории. Игры времени. Вот и тебе время показалось. Самому решать: прошлое или будущее. И кого касается. Давай полью, умоишьси.

К «гнилуше» подъехали, когда стало смеркаться. Из земли торчали каменные обломки, с двух-трех шагов даже и не поймешь, что тут колодец вырыт. Лаз узкий, видать, чтобы сайгак или верблюжонок не провалился. Вырыта яма глубиной, может, саженей в двадцать, может, и больше. Да вода в колодце, говорят, не вкусная, забросили. А рядом шагах в двадцати пяти островерхая гробница саманная, и возле нее на лохматом саксауле сидит давешний могильник, потявкивает. Когти иссиня-черные, голова маленькая, глаз ведьмака. Крови ждет. Вот кто лаял-то. Походили, ноги размяли, смыли пыль с лиц и рук, напоили лошадей. Решили до темна ехать. А как стемнеет, остановиться и прямо в степи заночевать, не сходя с кибитки. Лошадки понуро тронулись в путь, подустали. В спину долетало осторожное: «Ко-го? Ко-го?»

Ночью договорились спать попеременно. Первым дежурить вызвался сам Крахмалов, подремавший днем. Возница свернулся калачиком на топчане, да и засопел. Родион долго по небу ходил в прорехе крыши – не спалось. Южное небо не чета слабеющему московскому, северному. Над Москвою вечерами с пяток звездочек отыщешь. А тут в чернющем небе звезды горстями собирай. Как сон забрал, не заметил, показалось, что и заснуть не успел, а купец снова за плечо трясет: «Родион Романыч, силен ты спать». Оказалось, волки подступили. Стая. Не меньше четырех. Тявкают, лают, воют. Носятся совсем рядом. Забеги делают, ближе-ближе. Лошади волнуются, возница факелом размахивает, отгоняет зверя. Волки щерятся, взвизгивают, а наступают, приближаются. Родион второй факел схватил, поджег от огня первого. С двух сторон с возницей заходить стали, как бы окружая волков. По спине страх бегает, ночная прохлада да испуг кожу до озноба студят. Как бы зверь с тылу не наскочил на человека или лошадей. Но тут резко разрезал черноту ночи выстрел, купец с облучка по стае выпалил. Второй раз саданул. Волки, скуля и воя, отбежали. Путники затушили факела, снялись, какой теперь ночлег. Дрожавшие лошадки припустили, спеша оставить опасное место. Ночь отходила, чернота выцветала как черный бархат от прямых солнечных лучей. Купец перехватил внимательный взгляд десятника.

– «Зауэр», новой модели. Недавно прикупил. Все опробовать хотел, растудыть его. А ты рисковый, – купец одарил ответным цепким взглядом.

Дальше ехали молча, словно рыбы снулые. Каждый о своем думал, а может, и об одном: о мелькнувшей перед ними угрозе смерти. Бывают в судьбе пограничные моменты, в какие понимаешь всю связь свою с миром живых и одновременно с миром мертвых, со случайностью и с Божьим замыслом. Наверное, тогда только и осознаешь, как привязан к жизни.

Степь просыпалась: солнце показалось неспелой репкой из грядки, засвиристели мелкие птахи, закачали крыльями-коромыслами стрекозы. Момент пробуждения природы вызывал безусловное, безудержное счастье. Ведь что в природе самое бесценное и примиряющее? Ее грандиозная, подвижная свобода. Оставшаяся часть пути пришла без злоключений, к вечеру начавшегося дня прибыли в село. Во флягах не осталось ни капли воды.

Село Кирпичниково в округе считалось крупным рыбацким поселением, стоящим на четырех буграх, а дорогу имело одну: к лабазу купца Крахмалова. Слободку его так Крахмаловкой и звали, дорога тут хоть имелась, да выложена где полусгнившими досками, где валунами-булыжниками, заметенными толстыми пластами песка. Остальная проезжая часть улиц и возле почты, и у базарной площади, оставалась поныне непокрытой, струилась селевыми ручьями в межсезонье, плотно утаптывалась снежком зимой и клубилась густой пылью летом. Летом всякая несущаяся по колдобинам телега или скачущий во весь опор всадник поднимали вокруг себя мутное марево и на секунды превращали кирпиченские улицы в декорации миража.

Пыли вокруг много, а чистота улиц поражала: ни свалок, ни отходов, ни скотобойни, домики побелены по глине. Живут тут с распахнутыми дверями, дома не затворены, даже если хозяева отбыли по делам. Ну разве что на палочку закроют: стало быть, знак дан – не входи. Двери лишь от жары прикрывают. Солнышко и ветер