Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

Весной понятно стало: мельник знатно приворовывает, на бывшего хозяина работает. Поменяли мельника, да другая беда пришла – в грозу амбар с зерном сгорел. Сказывали, молния попала, хотя пристав менжуется: не видал, говорит, рукотворных молний. И тогда Крахмалов решил мельницу к себе ближе забрать. Остановился на Подколозном. Дамбу к лету насыпали. Мельницу перевезли обозом на конской тяге. А дальше уперлись: кто ставить-то станет? Взялись местные умельцы, но избу срубить – не мельничку заново возвести. Артель из двадцати пяти душ Крахмалов сыскал, репутация знатная, умелые, обмануть не должны. Хотя и не собирали они прежде из порушенного, но готовы на дело стоящее. Давай, говорят, план мельницы. Так план бывший хозяин ни за какие деньги выдать не желает. Артельщики загудели – простой второй месяц. В разгар лета и мир подколозинский запротестовал. Реку, мол, перегородили, рыбу потревожили, а пользы нету, за мукой все одно в волостной город тащиться телегами или втридорога у лабазников покупать.

Родион сам с трудом понимал, чем сможет помочь без плана. Но тут Крахмалов пошел с козырей: вытащил карточку из-за пазухи.

– План-то он припрятал. А меленку снял на дагеротип и запамятовал. А приказчик евоный достал, за небольшую мзду. Гля, кака красавица.

Увиденное Родиона поразило. На карточке бревенчатое здание в шесть этажей, в шесть рядов окон, со скатной крышей, с каменным крыльцом входа, с тремя амбарами полукругом.

– И амбары ваши?

– Амбары что? Тьфу. Мельница – нещечко.

Теперь Родион более убедился в своей правоте: призывал артельщиков сброшенные в кучи бревна разбирать по калибру, не теряя времени в ожидании купца-давальца. Сам стал подбирать схожие и как рисунок из спичек складывать, но не на столе, а на поместительной поляне. Его сперва поддержали, вовлеклись, а после явился рядчик – артельный старшой – и велел работы прекратить. Рядчик – суровый дядька с оспинами на лице – к Родиону отнесся настороженно, но вежливо. Ровню, должно быть, и обматерил бы, и взашей выгнал, а тут щурился, цыкал да покрикивал на своих. Сыну затрещину при всех влепил, что привел чужака в лагерь. Всему безобразию конец положил купец Крахмалов и данное им объявление, что из Москвы прибыл десятник на стройку – извольте любить и жаловать.

И с началом стройки мельнички потянулись бесконечные гости к старушке-бакенщице, постоялец-то оказался из самой Москвы, да к тому ж десятник, образованный. А в селе девиц на выданье как камешков в Осколе. Благо, что десятника увлек азарт сшить из откалиброванной древесины заводик на водяном двигателе, который станет зерно в муку молоть и кормить округу. А что мельница, как не заводик, да еще такой мощи? Главное, конечно, не стены, а внутреннее устройство цехов. И водяному колесу, и жерновам, и валам со шкивами и ременными передачами надо определить единственно верные места, чтобы весь огромный механизм самотека зернышек сверху вниз заработал безостановочно идеально, чтобы энергия воды и солнца слились в одну оплодотворяющую силищу.

Крахмалов нарадоваться не мог: закипела работа. С села к дамбе ежедневно притекал народ поглазеть. Рассаживались на пригорке и пялились на холм и лагерь перед ним, боясь упустить момент найма. Рябой артельный рядчик опасался сглазу, бурчал: селенный сход устроили, сермяжники. Пущий секрет почтенного сооружения, выигранного в «пулечку», в том, что рублено здание мельницы да гвоздем не тронуто, сшиты шпоном как ниткою все шесть этажей. Родион карточку при себе носил, заглядывал частенько, но больше для других, чем для себя. Сам-то все, что мог уловить по фасадной части, давно уловил, а что еще разглядишь по снимку в одной проекции? Остальное додумал, дочертил и себе говорил: ты просчета допустить не можешь.

Рядчик артели ревновал, жаловался купцу:

– Десятник-то обшибется, ить как пить. Я ему аршинную линейку, веревку мерную саженную – не берет. Складенем и то не меряет, все на глаз. Или так их в столицах учат?

– Он тебе межу чо ли отмеряет на могилу? Здеся тонкая работа, он в голове все смостырил, – отвечал Крахмалов, сам в душе сильно сомневаясь, что сведут венцы под крышу.

– В голове? Инда голова инструмент, не руки? Поглядим, чем дело кончит москвитянин, ить как пить.

Но и рядчик присмирел, когда увидал чертежи мельнички в руках у десятника, что там дагеротип, вот план так план; чертил Тулубьев отменно. А когда десятник убедил Крахмалова потратиться на «паровик» для лебедки и бревна стали подаваться наверх машиной, артельщики посмотрели на Романыча с обожанием. Сам Родион Романыч загорел на ветру, свыкся с сельской жизнью, полюбил ранние купания за селом, близкий благовест по воскресеньям, сон вне дома – на топчане в садовой беседке. Здешняя сельская жизнь напоминала ему родную Журавну. Городская жизнь отошла, потеряла важность. Напротив, мысли о местных неурядицах и учеба занимали все его холостые длинные вечера.

Лето убежало, опережая стройку, хотя и поспешал рабочий люд. На Яблочный Спас Крахмалов уговорил отвлечься, съездить в соседнее село на винокуренный заводик. Выехали на два дня и там, в другом селе выяснилось, что вся затея ради смотрин строилась: Родиону показали самую сватанную девицу в округе, дочь хозяина винокурни, а всему семейству – его самого, смышленого городского десятника. Семейство осталось довольно: видный, статный. А десятник заскучал и торопил купца обратно, домой в Подколозное, смотреть, что там в их отсутствие наворотили. «Домой» – слово-то какое, хваткое. Схватит и не отпускает, хотя дом и меняться за жизнь может не по одному разу. По приезду в Подколозное старушка-бакенщица расспрашивала: вышло ли сватовство. Видимо, доложить требовалось местному обществу итоги вояжа.

В конце августа пришло первое письмо от Валентина Петрова. Письмо восторженное и выразительное. Валентин изложил, как счастливо прошло его лето, описывал строительный процесс дома пересменки на сортировочном узле. Хвастал, что убедил архитектора и добился выделения площадей под «комнаты тишины» – библиотеку и шашечную. Потом Валечка перешел к новостям Дома трезвости. А новости таковы, что дядя ошарашен ситуацией. Исчез Тюри. Ночью. Последний разговор старшего ординатора с доктором шел о марке с изображением Васи-босоножки. Тюри наотрез отказался признавать, что марка у него. Выговаривал доктору, что тот его зазирает. Пенял на напрасную обиду, инсинуации. Подвел к извинениям за напраслину. Доктор прощения просил, а тот утром пропал. Не обнаружился и на третий день. Тогда Арсений Акимович съездил к профессору Брусникину. Оказалось, в психбольнице на Матросской Тишине сотрудника с такой фамилией вообще не