Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

18. И жизнь навстречу

Здесь Бог-солнце дарил человеку щедрый жар жизни наравне с щедрой смертельной опасностью. В годы высокого паводка с мая до июля, особо в апогей июньского зноя, бесилась, с ума сходила в безумном танце неведомо откуда являвшаяся каждой поздней весной мошка. Местные звали ее мошка́. Полчища мошки, словно ордынское племя, внезапно налетали на человеческое стойбище и зависали над ним в гнусном своем верчении, предвкушая кровавое пиршество, норовя выкусить, урвать кусок плоти человека или домашнего животного. По три-четыре недели люди прятались в жилищах, укрывали в хлеву скот. Изредка по неотложным надобностям смельчаки перебегали от укрытия к укрытию в масках, платках, сетках, береглись, как могли. Но с неосторожными случались в здешних благодатных местах трагедии. Когда гнус, от которого не отмахнуться, не продыхнуть, лез в глаза, ноздри, с глотком воздуха проникал в легкие и набивался там, то вызывал скорый отек, доводивший до летального исхода. А с месяц попировав, накружившись в гибельном фокстроте, смертоносное полчище, так же внезапно, как появилось, в конце июня исчезало шеренгами, сбитыми в боевую коробку, перемещаясь в другие земли в поисках новых жертв, или, чуть припоздав, само разом гибло под накалом нарастающего зноя.

Здешнее астраханское небо переливалось всеми оттенками синевы: от безмятежного незабудочного до верескового и даже густого кобальта. Дожди скупо орошали земли, за лето могло побрызгать на растрескавшуюся корку почвы два-три куцых дождичка. Скудеющая из года в год река дарила свои беспокойные воды всем селившимся по ее руслу, но и она оказывалась безжалостна к человеку, разбушевавшись штормовой волной или в половодье заливая пороги и подвалы ближайших к берегу жилищ. Моряна нагоняла с Каспия волну, прибыль воды гнала косяки рыбы. Стихия ветра – свежак или сиверка – казалась ласковой к коже человека, заботливо сдувала с нее нещадный жар зноя, но временами поднимала песчаные бури – предвестники смерчей. К тому же различали тут штормяк, гниляк, мокряк и сгонник. В разгул ветряной стихии люди немедля прятались. Иногда пеший перекорщик или случайно застигнутый путник получали горсть песку в глаза, слепли на время, пока не проплачутся, не отплюются и не дождутся, что «черная вьюга» угомонилась. Бешеный ветер поднимал барханы, и песок скрипел на зубах путника.

В село Кирпичниково Енотаевского уезда добирались на перекладных; последнюю часть пути на двух лошадках, впряженных в кибитку, загодя посланную навстречу хозяину. Возчик забрал купца и десятника у тупиковой станции железной дороги за восемьдесят верст до села. Путь лежал степью, с продвижением на юго-восток все заметнее переходившей в полупустыню. В открытом экипаже выдержать переход трудно, крыша кибитки слегка ослабляла жару. Крахмалов нарадоваться не мог попутчику. Прошлым годом выписывал себе в Енотай архитектора из Астрахани, так тот чуть не разорил дочисту, все про дипломы германские талдычил. Молодца московского надо бы тут удержать хоть на годок, тогда можно сильно продвинуться по стройке, планы на которую не одно лето в уме перебирались. Всю дорогу купец нахваливал местный благодатный край, дающий по два урожая в год. Хвастал фортуной: прежде обнаружил тут залежи селитры, а считалось, всю селитру поблизости выкачали за прошедшие пятьдесят лет.

– Селитра вредная, на что она вам? – интересовался десятник.

– Как на что? А порох? Я долго людей не держу, меняю, – изумлялся купец.

– Порох-то мирное ли дело?

– Э, паря, да ты фантазер. Без пороха ни одно государство не обошлося.

Купец обещал познакомить с женою, здесь у него вторая семья, где и деток прижил. Но о том особо не распространялся, за двоеженство и пострадать можно. Первостепенно строить предстояло школу и лечебницу – что подкупило молодого десятника-архитектора. Купец метил избраться в Бузулукское отделение городской думы, затем и нужны ему заметные благотворительные проекты, помимо имевшихся кирпичных и селитренных предприятий, помимо отстроенных в камне магазинов.

– Поучу, однако, тебя, Романыч, уму-разуму. Наблюдал за тобою на мельнице. Ладно дело ведешь. Грамотно. Слушает тебя люд. Но то люд артельный, сваренный в одном котле под открытым небом. А у меня тут кто во что горазд: кто оседлый, кто кочевщик, кто крещен, кто нехристь, кто крестьянин, кто казак, а кто бедуин. Больно крут ты с народом.

– Да разве не справедлив?

– Справедлив, однако же мягчее будь. Не в армии, коль.

– А знаете ли, дорогой хозяин, пустяк, мелочь, ошибка в расчете или неряшливая кладка – пагуба всей стройке. Не в армии, но без порядка на строительстве не обойтись. Потому и подчинялись.

– Да им старшой велел, вот и подчинялись. Так уж в артели заведено – рядчик решает. Пока он по справедливости общинные дела ведет, ему беспрекословно подчиняются, поскольку он во всякой неурядице и судья, и присяжный, и пристав. А коли нарушит уговор и в свою пользу схитит чего из общего, то его осудят и, не дожидаясь исправника, приговор в исполнение приведут. И тада сами артельщики будут судом и палачом. Лихие люди.

– Дико. Сродни шайке. Уйдут артели скоро.

– Уу… Тут в астраханских степях и при Каспии дичее бывает. Тут народ вольный, что казаки, что казахи, да и русский – пришлый, то бишь не из пугливых. Пугливый дома в рязанях сидить, неизведанные земли покорять не ходить. Иной раз и погонщик, и рыбак на стройке пособляет, когда рыба на нересте и ловля запрещена. Пойди их всех в один кулак собери, да управь ими. Не обижайся, Романыч, полюбился ты мне. Скоро что ль колодец-то, а, чумак?

– Скоро, барин, верст пять до гнилуши, – откликнулся возчик.

– Что за гнилуша? – Родион удивился и ждал ответа.

– А пить там нельзя. Вода прелая. Пойду подремлю, голова от тряски словно на нитке болтается. Через пять верст толкните, – упредил купец попутчиков.

Кибитка умно устроена: две палати вдоль, стол походный между ними, ватные одеяла заместо матрацев, покров ремнями простеган, можешь туже затянуть и солнце не проникнет через плотную ткань, а можешь ремни ослабить и высунуться в лаз. Фляги с водою укутаны в кожаные футляры и привязаны к остову. Крахмалов завернулся в ватное одеяло и тут же протяжно, с подвыванием, захрапел. Родион скинул рубаху, свесил босые ноги с заднего борта, подставив солнцу голый торс, а из рушника соорудил тюрбан на голову. Лошадки бежали по жаре резво, видать, привычные. Кибитка катила вперед, а человек в тюрбане окидывал взглядом покоренное повозкой пространство, что оставалось позади. Два цвета перед глазами: блекло-голубой у неба, рыже-песочный у земли. Неяркая верблюжья колючка где в почву вцепилась, где за песком гонится,