Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

числилось и Тюри они прошлой осенью не направляли на Преображенский Камер-Коллежский вал. Вернувшись, доктор продолжил расследование в своей вотчине. Обыскали комнату старшего ординатора во флигеле – ничего. Допросили персонал, не замечал ли кто что особое в последнее время. Все – в отказ. Но потом комендант привел плачущую сестричку, сильно окающую, из Сормова. Выяснилось, Тюри отливал спирт в изоляторе и в перевязочной, заставлял молчать. Сам ставил ее красной помадой отметки на стеклянной колбе и докладывал доктору о воровстве и естественной убыли спирта. Потом пошли другие улики: у Ямщикова отобрал деньги, оставленные больному в посещение родных. Метранпажа, под видом якобы прогулки, водил на улицу Девятой Роты, в доходный дом, где работала типография мануфактурщика Горбунова. Метранпаж познакомил Тюри с типографщиками, своих повидал. Причины прогулки на Девятую Роту и интереса к типографии остались невыясненными. Всеми этими событиями Арсений Акимович был раздавлен. На рассказе о терзаниях доктора письмо заканчивалось, ничем не намекая о существовании в мире Женечки Вепринцевой.

Странные дела, происходящие в Доме трезвости, естественно, задевали Родиона, но под натиском собственной ежедневной жизни отступали на второй план. Будто стоит где-то град Москва, патриархальный и исконный, но трещавший под нововведениями, а есть города поменьше, местечки полютее, не собирающиеся менять своего уклада ни за ради кого. И помимо всего идет параллельное, пульсирующее сиюминутное существование, доказывающее тебе, что ты сущ, прощен и все еще облюбован жизнью.

К середине осени ажиотаж переместился от мельницы в село. Сельчане делили места найма, бурно обсуждая, сколько народу из села завербуют. Немало наемного люду понадобится эдакой-то махине. Десятник не вслушивался, знай себе приделывал каменную пристройку для парового двигателя. А по селу шел слушок, что купец мельницу нарочно заветил, под двери входа заклад вложил, чтоб лучше мололось. А заклад тот с жертвоприношением, и теперь точно кто-то в селе или на меленке должен помереть не своей смертью. Родион не удивился бы, узнай, что слухи те распускают крахмалинские приказчики по купцову же наущению: цену поднимает найму, чтобы пустоголовых отогнать, а лучших выбрать в управление мельницей.

Крахмалов выправил документы по практике, написал отменную рекомендацию молодому десятнику. Тут бы Тулубьеву и в обратный путь. Но и купец не отпускал, и сам Родион не рвался в Москву. Доказательство твоего умения – вот оно, стоит на берегу Оскола и стеклами на верхотуре посверкивает на всю округу. Мельница в шесть этажей, выстроенная без гвоздя, – здешнее событие, из соседних уездов поглазеть наезжали. Крахмалов крякал от удовольствия, глядя в окошки конторы на «свадебный поезд» из кибиток, телег, фаэтонов.

Как-то доложили купцу, в толпе являлся инкогнито бывший хозяин, продувший мельницу в карты. Переодет бродяжкой, да узнали его приказчики. Тут Крахмалов крякать и фыркать перестал: жди беды. Отслужили молебен. Запуск праздновали неделю, цену на помол дали сниженную за ради праздника. Каждого десятого угощали вином. Покупатель ломился. Кругом радость и братание, подъем жизни в округе; с какой стороны не взгляни – всем выгода. Крахмалов знакомцам неостановимо хвастал: дело разное имею повсюду, кирпичное, керосинное, гильдию плачу, вот мельником заделался, в Бога истово верую – Бог подает. Недовольным, однако, остался рябой старшина артели. Купец расплатился по уговору, но за простой набавлять не стал. Артельные и так довольны, снимаются лагерем, а рядчик их ни в какую, каждый день у конторы трется.

И вышло, будто на общую радость тень легла. Одним утром ночной сторож докладывает: завальная яма для ссыпки зерна незакрытой оказалась. Вечером работники закрывали, на рассвете, глядь, не закрыта. Особо не придали значения, а сторож на следующее утро наново пеняет: угольный сарай вскрыт, замка нету. Купец в ответ пеняет старику, на что, мол, поставлен. Рябой артельщик доплаты не выпросил, а артели на месте сидеть нельзя: лагерь готовился на завтра уходить.

Выписав опытного мельника, перепоручив ему дела, отследив работу мельничных механизмов, нарядив работников в одинаковую форму, выдав книжицы для записей старшим на каждом участке, проверив плотину на Осколе, засобирался и Крахмалов в дальние края: в енотаевский уезд. Предложил десятнику ехать с ним, не захотел отпускать мастера. Затевает купец новое строительство, на месте обрисует прожект. И Родион легко согласился, не в том резон, что после бесплатной практики заказ для него с вознаграждением выйдет и он наконец сможет вернуть тот удушливо надоевший долг матери. А что-то иное подталкивало дать согласие – может, что дальше от Москвы укатит.

Отъезд наметили под субботний день. Вещи Родион собрал, хозяйке, всплакнувшей, обещал не забыть добро ее. Вечером по селу прогулялся, с ним раскланивались как с именитым жителем, такое благо миру соделал. Обошел Милолюбскую, Ядренькую, Напрудную, потянуло на мельницу. Место больно красивое, и ниже холмов как на ладони мельничное хозяйство: главное здание, три амбара, весовая, угольный сарай, контора с крылечком.

Крупные капли дождя из налетевшей черной тучищи больно защипали кожу. Ветер погнал с верхотуры церковной горки вниз так, что ноги заплетались; забило, затрещало над головой. И ливень внезапно обрушился на низину как вода с мельничного колеса: стеной, с необоримой силой стихии. Тут же стемнело, будто последнюю лампаду задули. Родион мокрый вбежал в весовую. Весовая освещалась лишь на миг, когда выскакивала молния, будто черт чиркал спичкой. Застучало мельничное колесо, кто-то запустил механизм. Приподнялся на мешках: да как такое возможно? И запускать не время, и слышать колесо отсюда – исключено. Далече, да и шум дождя перебивает. По лицу словно касание прошло. На щеку подул кто ласково. Да что за шутки! Взглядом в темноту таращится, а не разглядеть ничего. Вспомнились разговоры в очереди на помол: ичетики[42] мельничные, кого напужать хотят, того ласкают пушистой рогозиной. Вроде и не робкого десятка, а пробрало – неловко перед собой даже. Дверь сызнова туда-сюда с хлопками, хлещет дождь неостановимо. И мельница стучит. А голоса из очереди талдычат: купец в тайный сговор вступить должен с нежитью, согласиться на нечаянную смерть молодой души заради меленки.

В новом всплеске света молнии и под сильнейший близкий треск над головою, словно и крыши в весовой нету, увидал перед собой ноги болтающиеся. Сглотнул крупно. Бросился в темноте вперед, наткнулся на тело подвешенное. Грохот грома запаздывает, но всегда так внезапен, сердце ухнуло. И в следующий светлый миг разглядел перекошенное лицо мальчишки-артельщика, язык набок. Ухватил за ноги, искал ботинки, а нащупал голые ступни, ледяные. Бросился сваливать мешки в кучу, ровно там, где болтается тело. С трех не достал до балки, с пятого мешка взобрался, стал веревку резать ножом. Тело упало на мешки с мукой