Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

метелок качима, пугающих путников пустыни невидимой управляемостью чертовой руки, вынес легче, чем по первопутку, должно быть, привык к здешним жарам. Всю дорогу Родион ждал миража, но не случилось. Вспоминал о прощании с купцом Крахмаловым, о рассказах того про подколозинскую мельницу, кормившую всю округу, о просьбах остаться на следующую зиму. Купцу не объяснишь: тут яблоки на крышу не падают, спать невозможно.

Про Крахмалова думал, вот ведь в купце этом вся типическая Россия: и грешен, и свят, и рачителен, и расточителен. Потом журил себя, зря холоден остался к слезам провожавших хозяев, свыкшихся с постояльцем как с родным сыном, не данным им Богом. Но таков характер, не вывернуть нутро наружу ни перед чужими и ни перед своими. Сердце теплело в мыслях об оставленных за спиной возведенных им зданиях, о пришедших проводить рабочих со стройки, совавших в руки гостинчик на дорогу, говоривших прохожим: «наш кирпиченский архитектор убывает». На «железке» билет взял в первый класс, отбил телеграмму профессору Даламанову о приезде, с его помощью думая решить проблему московского жилья и желая обсудить планы на архитектурное бюро. На то и другое: на собственный угол и собственное дело заимел теперь начальный капитал. Но все теплившиеся мечтания натыкались на образ, женское лицо, портрет, который не поблек, не выцвел, по-прежнему стоял перед глазами в лавандовом свете, как в день расставания, и приближал, и отворачивал от Москвы.

По перрону Павелецкого вокзала, словно соревнуясь прытче обычного за дармовой калач к чаю, носились мальчишки-разносчики. Сидя в купе вагона и глядя на отливающий золотом и серебром флаг в башенке-амфоре на мансарде вокзального купола, Женя Вепринцева наконец упорядочивала мысли, разрозненные, разворошенные сборами, как вещи в ящике комода. В предыдущую неделю квартира доктора Вепринцева превратилась в зал ожидания, где в неожиданных местах на полу и мебели громоздились саквояжи, чемоданы и коробки. В своем партенитском имении их троих: племянницу, сводного брата и сына ждала Валечкина мать. Тетке с нежностью готовили московские гостинцы. Билеты загодя приобрели на первое августа. Но доктор Вепринцев в последний момент наотрез отказался ехать.

После внезапного и так и не разгаданного исчезновения Тюри в больницу на Преображенском валу с Матросской Тишины официально откомандировали нового старшего ординатора. Арсений Акимович свою настороженность к новому помощнику склонен отнести на счет последствий казуса с прежним. Новый, впрочем, неплох, старателен и немногословен, без привычки нести вздор и веселить «балачками» и «быличками». Ему даны подробные указания на время отсутствия Арсения Акимовича. Все бы ничего, но в конце июля сразу у двух пациентов, Черепахова и Поэта, начался кризис. Поэт мучился слуховыми галлюцинациями, нашептывающими, что у него украли гениальное стихотворение. Поэт искал стихотворение по всему Дому трезвости, создавая суету и распространяя чрезвычайную возбудимость. Он утверждал, что впал в нервное расстройство из-за отъезда Евгении Арсеньевны, что у него обострение, что зарежет ее ночью в постели. Причин кризиса у Черепахова добиться составляло большого труда. И доктор просил Валентина сдать один билет в спальном вагоне.

Теперь сидя в купе, Женечка судорожно перебирала в голове: все ли взяли с собой, не оставила ли на виду по рассеянности что неприбранным из женского туалета. Суматоха не вела к собранности, которой она и так особо не обладала. Женя знала за собой, что, как и брат, она из породы чудиков, странных людей. Тех, что с фобиями, что боятся простейших механизмов, лифтов, например, или мясорубки. Из тех, что по полчаса выбирают удобный момент перейти мостовую и попадают в самый неудобный, когда визг тормозящего автомобиля заставляет оглянуться всю улицу. Она из тех, что вечно бьются об острые углы, проливают чай, теряют деньги, роняют иголки, ломают спички, не умея поджечь. Она – нелепица, рассеянная в каждой минуте. Однако обвинения в нормальности ее оскорбляют больше, чем в ненормальности. И лишь в некоторых моментах концентрации жизни она вдруг преображается, стряхивает несобранность, как капли воды с масляной поверхности: когда при ней делается несправедливость, когда на ее глазах унижают бессловесного, когда требуется ее помощь слабому. Тут она ощетинивается, тут вся она сама отчаянность. Не соизмерив сил, не подумав о выгоде или проигрыше, стремглав встревает в случай, в чужую ситуацию. Защищая, забывает о себе, об условностях и правилах. И едва выбравшись из заварухи с разорванным рукавом или подолом, счастливая: спасла, удрал горемыка, вдруг вспоминает, как слаба и беспомощна и некому ей помочь улицу перейти. Кастелянша говорит, бесполезным людям и жить не надо, они ничье счастье составить не могут. Да, ничуть не права ядовитая старуха. Что за каннибализм: сильные и свирепые будут лопать слабых и прямодушных?

Увидев под окном затылок стоящего на перроне брата, очнулась от мыслей о себе. Русые кудри на его шее вились как у Леля: так и тянет протянуть руку, погладить. Брат совершенно не повзрослел, благо что ростом вышел, а так и строен, и румян по-девичьи. Как верно все же сложилось, что тетка забрала его когда-то из кадетских классов. Ну какой из Валечки кадет, какой военный? Домашний мальчик. Сугубо мирный, гражданский. Служить в армии таким – одно терзание живого. Они умереть могут с тоски по дому. Зато душа его – луна без пятен. Как безоглядно он подверг риску свою жизнь, бросившись на помощь незнакомому человеку в горящем паровозе. Вот тебе и не воин, вот тебе и сюсюк. Заходится в румянце от чужого вранья рядом, сам же никогда не врет, даже если ложь во благо. Валечка часто вспыхивает в присутствии Зоси Бочинской; и не понять, от радости или от стыда за те словечки, что иной раз позволяет себе Зося в оценках посторонних людей. В начале июля Бочинская вернулась из Парижа. Узнав о планах Вепринцевых ехать в окуневское имение к морю, тотчас просила разрешения присоединиться, даже дорожную поклажу разбирать не стала, там все новинки нынешнего парижского сезона. Причиной возвращения подруга называла ностальгию по «Огнеславу» и полетам, авиатриса не может долго пребывать на земле, ее стихия – воздух. Но парижский воздух слишком прян, тяжел и плотен. Ей нужен воздух родины, разреженный и свежий. А Жене сдавалось, причина в ином. По рассказам, Пьер во Франции оказался совсем не то, что Пьер в России. Зосю он надолго оставлял запертой в снятых им номерах и забывал выдавать на карманные расходы. Вот тут Женя даже очень понимала подругу. Вынести мужскую скупость женщине свободной духом невозможно.

Локоны на шее Валечки вдруг встрепенулись, и он бросился в толпу. На встречу ему шла с раздраженным лицом, сопровождаемая