За стеклом. Окно в Париж 1968 - Робер Мерль

повторил Давид с угрожающим добродушием, – нам, в конце концов, торопиться некуда, нам шлея под хвост не попала, мне, во всяком случае (смех). Я констатирую, что несколько наших товарищей из Национального комитета защиты Вьетнама вчера утром были арестованы деголлевской полицией. С другой стороны, я с интересом констатирую, что Лия Рюби и Бурелье, несмотря на все свои идеологические разногласия, совершенно солидарны с коммунистами и настаивают на том, чтобы мы аб-со-лют-но ничего не делали для освобождения товарищей. Я это констатирую и утверждаю, что наше маленькое заседание семейного совета себя исчерпало.

Он сделал несколько широких шагов к двери, открыл ее и, захлопывая за собой, отметил, что половина ребят поднялась, выразив намерение последовать за ним. Неплохо. Даже в этой узкой группе «авантюризм», как они выражаются, взял верх. У студентов возникло стихийное желание ответить действием на деголлевские репрессии. На штурм административной башни пойдут, конечно, не шестьсот человек, как на Г. А., но нас будет и не один десяток.

II

Давид постучал, открыл дверь. Абделазиз как пай-мальчик сидел за столом у себя в комнате и читал «Нувель обсерватер». Увидев Давида, он вскочил. Движения у него были стремительные, ловкие. Парень не тяжел. Господь, должно быть, не каждый день дарил его бифштексом.

– Да садись ты, черт возьми, – поспешно сказал Давид, нажимая ладонью на его плечо. – Что еще за церемонии. Как жизнь? Ты свеж, как роза. И читаешь «Нувель обсерватер», – добавил он смеясь. – Реакционный журнальчик.

– Это Брижитт – сказал Абделазиз, покраснев. (Ему казалось бестактным упоминать имя Брижитт в разговоре с Давидом.) – Она дала мне мыло, полотенце, я принял душ и побрился. Она дала и бритву тоже.

– С ней не пропадешь, – сказал Давид, – что правда, то правда. Ну садись же. Доволен?

– Да, да. Я доволен, – сказал Абделазиз с сомнением в голосе.

– Не слышу уверенности.

– Видишь ли, – сказал Абделазиз, зажав руки между колен, – я обеспокоен.

– Обеспокоен? Почему?

– Все это слишком похоже на случай с мусульманской больницей в Бобиньи. Там решили, что у меня свинка, и поместили в отдельную палату. Палата была белая, чистая, с железной койкой, столом, стулом, лежать мне не велели, и, поскольку я чувствовал себя не так уж плохо, я сел за стол, открыл учебник арифметики и начал решать задачу. Против моего окна была стена, увитая розами, сияло солнце, я решал свою задачу, смотрел на розы, и мне было хорошо. Быть одному в комнате, тебе не понять этого, Давид, но для нас, алжирцев!.. И я думал: хоть бы у меня в самом деле была свинка, тогда меня оставят здесь. Так вот, все это продолжалось не больше двух часов, стажер вернулся с каким-то стариком, старик меня пощупал и сказал молодому: «Да нет, мальчик, это ошибка, никакой свинки нет», – и меня отправили в общую палату.

Давид безмолвно смотрел на него. Рабочий! Мало того, рабочий-араб! Во Франции – жертва расизма номер один. Пролетарий из пролетариев, эксплуатируемый в квадрате, из которого выжимают последние соки дважды: там, в слаборазвитом отечестве, и здесь, в сверхразвитой экс-колонизаторской стране. Покупаю у вас вашу нефть по своим расценкам и продаю вам машины по своим расценкам. Это ведет к безработице? Можете посылать своих безработных ко мне, я и им буду тоже платить по своим расценкам. Невыносимо. Давид ощущал в себе праведную, неумолимую ненависть к обществу, она сверкала как библейский огненный меч. Внезапно его собеседник закатился молодым смехом. Давид вздрогнул и уставился на веселое, оживленное лицо юноши по имени Абделазиз, сидевшего против него. Придется привыкнуть к этой жизнерадостности угнетенного.

– И знаешь, Давид, какую задачку я решал в той палате? Я ее до сих пор помню. Она называлась Тертулиева задача.

– Почему «Тертулиева»?

– Не знаю, так было написано в книге. Тертулий представляет себе веревку, натянутую вокруг экватора (40000 км). Сможет ли он проскользнуть между нею и экватором на своем велосипеде, если эту веревку удлинить на десять метров?

Он засмеялся, потом лицо его вдруг изменилось, черные глаза моргнули, и он сказал своим серьезным певучим голосом:

– А здесь, ты думаешь, все обойдется, Давид? У меня не будет неприятностей? Я смогу здесь остаться?

– Не волнуйся, – твердо сказал Давид, усаживаясь на кровать. – Ты останешься тут, во всяком случае до летних каникул, в этой комнате или в другой, неважно. Это уж моя забота. Здесь, в общаге, теперь мы хозяева. И если дело пойдет так дальше, – добавил он с гордым и значительным видом, – мы скоро вообще станем хозяевами на Факе. Я не боюсь об этом говорить, – продолжал он с силой, – настанет день, когда на этом Факе, если мы скажем: «Такой-то курс читаться не будет», – он действительно не будет читаться. Мы заткнем глотку реакционным профам.

Абделазиз смотрел на него. Слова Давида произвели на него сильное впечатление, «реакционные профы» напомнили ему его старых врагов – улемов[55]. А нейтрализовать улемов не осмеливался никто даже во времена Бен Беллы.

Раздался негромкий стук в дверь, вошла Брижитт, озабоченная, нагруженная книгами. Увидев Давида, она растерялась, покраснела, сказала: «Привет!» с деланной непринужденностью и, преодолев два метра, отделявшие ее от стола, освободилась от своей ноши.

– Это еще что за библиотека? – сказал Давид.

– Книги для Абделазиза, – сказала Брижитт, точно оправдываясь.

И, вспыхнув, добавила:

– Ну, а как ваше собрание, успешно?

Он молча пожал плечами.

– Как твоя Лия? – сказала она не без яда.

Он посмотрел на нее.

– Это еще что за намеки? – сказал он наконец, нарочито грассируя. – Разве мы женаты? Ты что – рассылала уведомления о свадьбе? Мне, может, и переспать с Лией не разрешается? Откуда эта ревность? Мещанские наклонности?

Брижитт в ярости молчала. Главное, вовсе она не ревновала, в особенности к этой Лии. К этому сухарю скрипучему. Она заговорила о Лии просто так, не думая, чтобы отвлечь внимание. Абделазиз, окаменев от смущения, глядел в пол.

– Да плевала я на твою Лию, – наконец сказала она, сдерживая бешенство. – Можешь спать с кем тебе угодно, мне ни жарко, ни холодно.

Абделазиз покраснел.

– Слава богу! – сказал Давид.

Развалясь на кровати, откинув голову в спутанных кудрях, вытянув ноги, он старался не смотреть на Брижитт, его душила злость. Проклятые бабы, с ними вечно чувствуешь себя виноватым, это они умеют, перевернут все с ног на голову, выставят все в ложном свете.

– И, разумеется, – заговорила она, – ты предоставляешь мне те же права?

– Что за вопрос! – презрительно сказал он. – Ничего я тебе не предоставляю, это твое право, ты им пользуешься!

Он поднял голову, увидел ее лицо и смягчился.