Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

того освободят. Вместо этого каждая клеточка моего существа жаждала сбежать, сбежать и выжить, и я поняла, что проявила трусость не только в отношении Петроны, но и в отношении собственного отца. Повсюду были американцы: они стояли в очереди, спрашивали время, везли маленькие чемоданчики на колесиках, смотрели на табло прилета и вылета. Аэропорт гудел от звуков американо-английской речи, казавшейся мне дребезжащим металлическим шумом.

Нам с Кассандрой поручили найти ленту багажа в аэропорту Майами. Бортпроводница, прилетевшая с нами из Колумбии, сказала, что на потолке будет висеть табличка и надо просто ее найти. Она нарисовала табличку на салфетке, чтобы мы не ошиблись. Черный кружочек, а в нем – чемодан. Но мы нигде не могли найти эту табличку, а мама велела никого ни о чем не спрашивать, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Кассандра ходила по залу, держала в дрожащих пальцах салфетку и сравнивала рисунок бортпроводницы с табличками, что попадались нам на пути. Наконец мы нашли ленту. А мне поручили запомнить слова «Комитет по делам беженцев и иммигрантов» и аббревиатуру USCRI 57, потому что они нас встречали. Я повторяла про себя эту аббревиатуру, и, даже когда у багажной ленты к нам подошел человек из комитета с бумажкой, на которой была написана наша фамилия, – ведь мы одни были похожи на беженцев, бледные, уставшие, напуганные; даже когда он представился, я перебила его и спросила: «Вы из Комитета по делам беженцев и мигрантов? USCRI?»

Он, как и мы, оказался колумбийцем; его звали Луис Альберто. Его жену тоже похитили партизаны, и мы бросились обнимать этого мужчину, чье лицо хранило эхо нашей боли, а голос вторил нашим голосам. Мы повисли у него на руках, и он отвез нас в номер отеля. Он взял нам фильм в видеопрокате, положил наши чемоданы на подставку и поставил будильник на утро. Но мы ничему не могли радоваться. Мы уже отвыкли находиться в помещении со стенами. Я забыла, что такое тишина. Вокруг не плакали дети, никто не спорил, ветер не завывал в ушах и не трепал палатку. Луис Альберто велел отдохнуть и сказал, что вернется утром и отвезет нас в аэропорт. Мама выключила кондиционер. Я выпила стакан воды без льда. Никто не стал надевать пижаму. Я спала без подушки.

В четыре утра, за пять часов до вылета, Луис Альберто постучал в дверь. Мама хотела приехать заранее. Она боялась, но мы все испытывали одно и то же чувство: ощущение, что в любой момент реальность может испариться. Луис Альберто был с нами, пока мы получали билеты и посадочные; он проводил нас до выхода и объяснил Кассандре, где садиться в самолет, а когда мы прощались, пристально посмотрел нам в глаза и сжал наши ладони в своих на несколько долгих секунд.

По прилете в Лос-Анджелес нас встретила африканка. Ее звали Дайо, она была пожилая и добрая. Она улыбалась, прикрыв веки, и медленно говорила по-английски, чтобы мы с Кассандрой успевали все понять. Она помогла нам найти чемоданы и отвезла в квартиру, снятую и оплаченную на деньги, предоставленные взаймы правительством США. Дайо ходила по трехкомнатной квартире и объясняла, как пользоваться бытовой техникой, включать и выключать свет, открывать холодильник, зажигать плиту, включать кондиционер. Можно подумать, до этого мы жили в пещере. Впрочем, некоторые вещи мы действительно видели впервые: посудомоечную машину, огнетушитель, пожарную сигнализацию – красный глазок, подмигивающий нам с потолка.

Мы с Кассандрой переводили для мамы, хотя обе страшно устали.

Ella dice que hay comida en la nevera para estos días 58, перевела я.

Para toda la semana 59, – поправила Кассандра.

Дайо ушла, а мама сползла по стенке и села на пол. Кассандра легла на диван. Я подошла к раковине и открыла кран. Вода полилась ровным прозрачным цилиндром с серебристыми краями. Я опустила подбородок на столешницу и уставилась на бесконечный поток воды, как на чудо Господне.

Разбирать вещи мы не стали, но через несколько часов мама достала папино пальто и отряхнула его, сказав, что оно будет ждать папиного возвращения. И повесила его в маленький встроенный шкаф у двери.

Дайо дала маме маленький ключик от почтового ящика. Мама не хотела его проверять, но я любила открывать маленькую створку, заглядывать в ящик и смотреть, что внутри. Там были листовки с рекламой кредиток и каталоги без адреса; на всех было написано только название нашей улицы – виа Корона. Улица Короны.

Мы все еще не успели разобрать чемоданы, когда к нам в дверь постучалась целая толпа. Дайо с семьей, а еще семья кубинцев и пара из Чили. У всех в руках были тяжелые подносы с едой; в доме устраивали вечеринку, где каждый приносил с собой угощение, хотим ли мы пойти?

Мы никогда не слышали о таких вечеринках, но пошли. Все толпились в маленькой гостиной у Дайо – люди, подносы, блюда были повсюду. Нам объяснили законы племени: каждый мог рассказать свою историю один раз и после этого уже ее не вспоминать.

В этой комнате, где смешались запахи джолофа 60 и яблочных эмпанад, кассавы и пупус 61, мама рассказала нашу историю. Отец кубинской семьи переводил. В переводе на английский я почти не узнала пересказ случившегося с нами: папу уволили из колумбийской нефтяной компании, и он устроился в американскую; постепенно поднимался по карьерной лестнице, потом его похитили, а мы потеряли все. Мама ни разу не упомянула Петрону, хотя мне казалось, что именно с нее эта история начиналась и ей заканчивалась. Все время, пока мама рассказывала, она плакала. Дайо растирала ей спину, потом подняла бокальчик, и мы выпили за новое начало.

Мы взяли небольшую сумму из денег, выделенных нам правительством, и купили маленький участок на кладбище – могилу для младенцев. Заказали надгробие со словами Sus dos dedos. Два его пальца. Положили пакетик с папиным пеплом в маленькую шкатулку и похоронили.

* * *

На улице Короны все жили вместе – кубинцы, сальвадорцы, чилийцы, колумбийцы. Ютились в тесноте в домах с бумажными стенами. Хозяйка знала, кто мы, знала, что мы беженцы и спаслись от страшного кошмара, но никогда не просила рассказать подробности, в отличие от большинства людей.

Кассандра не хотела дружить с другими беженцами – говорила, что это слишком больно. Мол, хватит с нее трагедий; своих проблем достаточно, не хватало еще и чужих. А я не могла говорить и была рада оказаться