Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

вернется» они говорили «когда твое сердце успокоится». «Я поставлю свечку, Альма, чтобы твое сердце наконец успокоилось». – «Когда-нибудь мое сердце успокоится, я очень в это верю», – отвечала мама.

Поговорив с бабулей, мама звонила подруге, которая по-прежнему жила в нашем старом районе в Боготе. Ее звали Лус Альфонса, и, поскольку она была медсестрой, она ходила по улицам в неурочный час и замечала даже больше, чем охранники. Мне нравилось слушать ее сплетни. Она рассказала новости про Ла Солтеру. У той наконец появился поклонник. «Одному дьяволу известно, из какой дыры он выполз», – усмехнулась Лус. В нашем доме поселилась шумная молодая парочка; они ездили на джипе, однажды ночью подрались с криками и погубили все наши садовые растения. Я хотела спросить, погубили ли они Пьяное дерево, но теперь я говорила только в случае крайней необходимости, а просто по любому поводу – предпочитала молчать. Я подумала о Петроне. Теперь я понимала ее немногословность; когда я была еще ребенком и в моей жизни еще не случилось ничего плохого, я, естественно, понять ее не могла. Теперь мое молчание рождалось во мраке желудка, поднималось вверх к горлу и застревало там. Интересно, были ли дети, которые думали, что я ведьма или попала под заклятие, и считали произнесенные мной слоги.

Однажды Лус сказала, что у нее сплетня века.

Мама взяла телефон, увеличила громкость динамика и поставила аппарат на стол в гостиной.

– Выкладывай. – Она усмехнулась и прихлебнула чай.

– Что ж, – сказала Лус. Ее голос отскакивал от стен нашей маленькой квартиры. Я лежала на полу у низкого столика и смотрела в потолок. Лус сказала, что ее подруга приятельствует с хозяйкой девушки, которая знает нашу бывшую служанку, ту, что работала у нас последней. – Ты ей искала платье для первого причастия. Та самая, помнишь?

Мама молчала.

У меня зачесались кончики пальцев; стало трудно дышать. Я досчитала до одиннадцати, потом еще раз.

Лус сказала, что бедняжка, видимо, ступила на скользкую дорожку – по слухам, ее нашли на пустыре с трусами поверх джинсов, изнасилованную. Я приподнялась на локтях и уставилась на маму. Та спросила:

– Ты уверена? Ее изнасиловали?

Лус ответила:

– А как еще трусы могли оказаться поверх джинсов?

Я видела, как на мамином лице боролись эмоции: она нахмурила брови, уголки губ подергивались, веки дрожали. Ее рука скользнула по щеке, но, когда наши взгляды встретились, я улыбнулась. Не знаю почему, ведь моя душа была сломана и не поддавалась починке.

Когда мама обо всем рассказала Кассандре, у той случилась истерика: она зажала уши и заорала, чтобы мама больше никогда и ничего не рассказывала ей про Колумбию, мол, с нее хватит и ей надо сосредоточиться на учебе, на том, чтобы получать только лучшие оценки. Она записалась во все клубы и посещала все мероприятия. Она должна была активно участвовать во всех школьных делах и быть умнее всех, чтобы отыскать лазейку в системе, не предназначенной для таких, как она, чтобы система дала ей все, к чему она стремилась: стипендии, путешествия, возможности, собственную жизнь.

Мы с мамой сели в автобус и поехали к океану. Она держала меня за руку, наклонялась и собирала камушки.

– Знаешь, почему океан соленый?

Я закопала верхушку стопы в горячий песок.

– Смотри, какой он царственный, – сказала мама и указала на океан.

Мы стояли и смотрели на мерно качающиеся волны.

Затем сели на песок. Белый океан завораживал. Мы сидели, и мне казалось, что мои губы, волосы и ресницы покрываются солью.

– Секрет в том, чтобы с высоко поднятой головой переносить все, что посылает нам Господь. – Мама указала на горизонт: – Как царственный океан. Что ты видишь?

Я вгляделась туда, куда она указывала, но не шелохнулась и не ответила. То был океан, а мы были людьми.

Я крала пакетики с солью из забегаловок, как в Венесуэле. Когда служащие в «Макдоналдсе» отворачивались, я брала их со стойки. Слюнявила палец, окунала в соль и слизывала. Я чувствовала вкус соли, и это было единственное чувство, которое я позволяла себе испытывать.

Прошел еще один год. Мы отправили на радио еще двенадцать кассет.

* * *

Незадолго до того, как мне исполнилось пятнадцать, а Кассандре – семнадцать, она сказала, что не хочет больше записывать пленки, потому что ей слишком больно вести безответную беседу с призраком. Папы больше нет, надо смириться, сказала она. Мама влепила ей пощечину. Я бросила на сестру гневный взгляд; она стояла и смотрела в пол, я видела ее глаза сквозь шторку волос, упавшую на ее лицо. Кем она себя возомнила? Мне тоже захотелось ее ударить. Кассандра же спокойно заявила, что устала жить прошлым и не может больше продолжать жить как будто двумя параллельными жизнями. Я закричала:

– Но это настоящее, Кассандра! Папа жив!

– Ты уверена, что он жив? – ответила она, помолчала и добавила: – Ты же не можешь знать наверняка?

Мама ткнула ее пальцем в грудь и проговорила:

– Я это чувствую. Чувствую.

Тем летом Кассандра поступила в колледж на стипендию и устроилась на подработку секретарем в стоматологический кабинет. В наших сообщениях папе мама рассказывала, что Кассандра поступила в бизнес-колледж и он бы ей очень гордился. Я сказала, что работаю помощницей парикмахера в салоне, где мама работает маникюршей. И что маму обожают все клиентки, потому что она интересно рассказывает. «Помнишь, как интересно она умеет рассказывать? – спросила я папу. − Помнишь, как мы не спали допоздна и слушали ее истории?»

Каждый вечер мама чистила папино пальто и бормотала себе под нос: «Его просто нет дома, но он вернется, вернется со дня на день». А я думала о том, как Кассандра спросила, уверена ли я, что папа жив, и у меня не нашлось ответа. По правде говоря, я была не уверена. Но я не могла думать, что он мертв. Это было бы немыслимо.

Через две недели вечером Кассандра вырвала папино пальто из маминых рук и бросила его на пол.

– А о чем ты думала, когда мы все еще были вместе и ты предала папу с тем мужчиной? – воскликнула она.

Я онемела, я молчала, а в маминых глазах выступили слезы потрясения. Ее руки застыли, как будто она все еще держала пальто, а я бросилась в ванную с бумагой и ручкой. Пятнадцать – столько лет было Петроне, когда она предала нас. И я должна была знать, изнасиловали ли ее и случилось ли это из-за меня.

Я включила душ и подумала: возможно, это письмо никогда до