Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

в племени, где мое молчание наконец могло пригодиться. Я могла слушать. Я стала сосудом для их боли и их историй. На нашей безопасной улице, в уголке мира, где наша жизнь началась заново, среди племени, умевшего забывать, я наконец обрела покой.

* * *

Маме дали месяц, чтобы найти работу, но она нашла ее быстрее. Зашла на южноамериканский рынок и через несколько дней устроилась в овощную лавку. Еще через несколько дней перешла маникюршей в салон. Салоном заправляла суровая дама по имени сеньора Мартина. Сеньора Мартина была коротышкой, не помогали даже каблуки; я в своих теннисных туфлях смотрела на нее сверху вниз. Я видела ее крашеные рыжие волосы и песчинки белой перхоти в темных корнях. Когда я приходила к маме на работу, сеньора Мартина говорила, что у мамы особый талант. Клиенты приходили делать ногти, но мама убалтывала их, и они оставались еще и на стрижку, укладку и косметологические процедуры. Мама могла говорить о чем угодно, с кем угодно и сколько угодно – и в этом была ее невероятная способность. Я, как обычно, молчала, и сеньора Мартина хмурилась.

– Альма, что с твоей дочкой? Язык проглотила?

Я снова вспомнила ту историю про Пабло Эскобара, который отрезал языки своим врагам. Молчание казалось мне разумным, я считала, что достаточно ограничиться только необходимыми фразами и не говорить ничего лишнего. Это был мой способ выжить. Дома я сидела в углу и молчала, потом поняла, что маму тревожит мое поведение, и садилась в угол уже с журналом, рекламным проспектом, брошенной кем-то книжкой. Я не читала, а таращилась на страницы и слушала, как мама чистит щеткой папино пальто. Шух, шух, шух.

Пальто висело в шкафу у двери, и больше мы в этот шкаф ничего не вешали. Я принесла с улицы красивые камушки и ракушки, а Кассандра сделала бумажные конфетти и пластиковые цветы. Мы зажигали свечи. Становились на колени перед папиным пальто. Мы даже не знали, где держат папу. Я пыталась представить его лицо и не могла. Я повторяла: «Отче наш, Иже еси на небесех». Я молилась и за Петрону. Стоя на коленях перед папиным пальто, я пыталась представить, что она в безопасности, но тщетно – ее лица я тоже уже не помнила.

Петрона

Я стала безымянной женщиной, лежавшей неподвижно на пустыре.

Ночь была ясная.

Я совсем не шевелилась, лежала тихо как мышь.

Я стала женщиной без тела.

Может, мне было холодно.

Я не знала, ведь мое тело не дрожало.

Тут и там мерцали светлячки.

Я открыла опухшие щелочки глаз. Все расплывалось.

Кто-то – какая-то бабушка – проверила, дышит ли тело.

Мне-то казалось, что нет, но бабушка, верно, решила иначе, потому что схватила тело и потащила по траве.

Незадолго до этого меня, безымянную женщину, тоже тащили. Двое мужчин бросили тело на пустыре с расчетом, что его не отыщут по меньшей мере несколько дней.

А теперь его тащила бабушка.

Тело отдыхало в тускло освещенной хижине, где я по-прежнему была безымянной, но иногда просыпалась, садилась на кровати и пила гнусно пахнущее варево; потом меня тошнило, точнее, не меня, а эту женщину, которая была больна и чьи груди набухли, а животу вскоре предстояло начать расти, чьи стопы были порезаны, бедра, руки и спина ободраны, а внутренности горели, как кровоточащая рана.

32

Список

Мама записала нас в бесплатную школу и сказала, что мы должны учиться лучше всех в классе. Мол, мы должны сделать это из уважения к папе – приносить домой только лучшие оценки. Кассандра выслушала маму и с головой ушла в учебу, освоилась с новой системой и действительно стала получать хорошие оценки. Она казалась энергичной и жизнерадостной. А я никак не могла освоиться. Когда меня спрашивали на уроке, ряды парт плыли перед глазами, и я теряла голос. Язык прилипал к нёбу.

Меня перевели в малочисленный класс для эмигрантов, которые не говорили по-английски. Я сдала экзамены с блеском, и учительница поняла, что я знаю английский. Тогда меня перевели в класс для особых детей. Ученики в этом классе не слушались учительницу, а той, похоже, было все равно. Она была счастлива, если день проходил без истерик. Разрешала нам читать и писать что захотим.

Мне разрешила сидеть на полу под партой. Я сидела и писала, писала, писала.

В колумбийской газете иногда печатали список освобожденных жертв похищения. Мы просматривали его; это было больно, и мама бы сделала это одна, но газету можно было прочитать только в Интернете, а компьютер был в публичной библиотеке. Кассандра отказывалась туда ходить, и мы с мамой шли вдвоем, бронировали место за компьютером и ждали назначенного времени. Мама не могла читать фамилии на экране – боялась пропустить нужную, и мне приходилось опускать монетки в автомат, который выдавал карточку, потом я относила карточку библиотекарю, та считала распечатанные листы и пробивала дырочки на карточке. Я относила листы маме, та садилась за стол с линейкой, которую приносила из дома, и вела линейкой по странице, не пропуская ни одной фамилии.

А я ждала, когда она закончит.

Теперь мне приходилось много ждать.

Я разработала разные стратегии скоротать время в ожидании. Например, считала до одиннадцати, а потом начинала сначала. Или разглядывала узоры на стенах, коврах и потолках. Если рядом были люди – как в библиотеке, – считала их движения, загадывала, сколько секунд пройдет, прежде чем человек перевернет страницу, сколько слов он произнесет, прежде чем сделать паузу в речи. Я искала ритм в стуке пальцев о стол.

Сколько вдохов и выдохов в минуту делал папа? Сколько раз Петрона чесала руку, когда ей хотелось почесаться? Я выбирала людей в библиотеке и наблюдала за ними, надеясь, что они подскажут мне ответы на эти вопросы. Наблюдая за ритмом их движений, я молилась о неведомом.

Дома Кассандра всегда составляла планы своих достижений, а мама хвалила ее и хлопала в ладоши. У Кассандры была своя стратегия скоротать время. Она намечала себе интересную цель, подбиралась к ней все ближе и ближе, и время ожидания сокращалось.

А я видела перед собой лишь черноту, где меня ничего не ждало, кроме еще более долгого ожидания.

Я стала подолгу сидеть на крыльце. Думала о папе: о его черных усах и больших руках, о том, какой он всегда был жаркий, о выступающих венах на его руках, в которые я любила тыкать пальцем. Я попыталась представить его руку без двух