Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

А уж каким успехом пользовались миловидные! Просевшую веранду Гарриет почти целиком заполоняла военная форма. Можно было подумать, здесь открылся призывной пункт. На протяжении тех недель, которые Луиза провела в увитой лианами знойной глуши Юга, Дэн постоянно находился в доме Гарриет: зависал на парадном крыльце, опираясь на перила с непринужденностью гуттаперчевого человечка, или томился под лестницей, уткнувшись лбом в какую-нибудь балку, и ждал, чтобы облачка пудры, скрип и хлопанье дверей сообщили ему о скорой материализации девушек. Являлся он ежедневно, перед ужином, в пору освещаемого светлячками затишья, и уезжал последним трамваем, который увозил с собою по сумрачным улицам груз дневного света и делал кольцо у военного лагеря.

Поначалу они с Луизой сторонились наших праздных компаний, которые грохотали раздвижной дверью, смеялись и перекрикивались, строя планы. Ужиная в городе, под большими вентиляторами, похожими на лопасти воздушных винтов, те двое ждали, пока остынут дымящиеся початки кукурузы и растает мороженое, потому что на хмельной, тучной жаре кусок не шел в горло. Но со временем они влились в суматошную инерцию, царившую на веранде у Гарриет. Дэн остался доволен, и Луиза с волосами цвета индиго и аквамариновыми глазами мало-помалу затерялась и пришла в недоумение от конского запаха мужчин в форме цвета хаки и удушающего аромата белых цветов, какие буйствуют в полутропиках. Оглушительный, обволакивающий смех Дэна звучал из мягко затененных углов, постоянно приближаясь, как близится гром надвигающейся грозы, а потом из тех же кружевных геометрических сумерек раздавалось издевательское ржание Гарриет.

Они стали неразлучны, и в последние несколько дней перед отъездом Луизы над этой троицей висело какое-то отчаяние. Дэна, как можно было подумать, в присутствии Гарриет охватывала внутренняя потребность беззастенчиво ранить и обижать Луизу. И ведь не сказать, что он злобствовал, вел себя недостойно или хотя бы невежливо, но в нем просто срывалась с цепи некая жесткость, от которой холодела Луиза: это качество виделось ей сугубо мужским и пугающим, а ему – отличительным признаком самого себя. Похоже, они так и не сошлись во мнениях о том, почему их покинуло счастье.

Наконец в жаркий предзакатный час Дэн, поторапливая Луизу, провел ее по размякшим доскам железнодорожной платформы, чтобы посадить в длинный и гладкий пятичасовой поезд, носивший странное имя – как у скаковой лошади. Ожидая отправления состава, они устроились лицом друг к другу в зеленых, колючих, словно посыпанных пеплом креслах и разорвали свою помолвку. Вероятно, и северная прочность стали, и раздвижные двери, и жужжащие вентиляторы обладали каким-то защитным свойством, которое придало Луизе уверенности и стойкости, чтобы выдержать предательство Дэна. А тот находил нечто для себя: капли тающего на тележке льда рядом с раскаленным вагоном, медлительную, илистую речку вдоль путей, приземистое кирпичное здание вокзала, длинный навес над грузовыми вагонами и сонными носильщиками – все это отвлекало его от мыслей о том, что он единственным словом меняет весь ход ее жизни, который она за истекшие два года научилась принимать как данность. Когда от хвоста поезда по вагонам прокатилась глухая сирена, возвещая, что посадка окончена, Дэн без угрызений совести спрыгнул на перрон.

К Гарриет он опоздал против своего обычного времени всего на десять минут; для него это означало лишь одно: что его место на скрипучих качелях уже занято, а когда они все же начали вместе взлетать и опускаться из света во мрак над танцующим тротуаром, она уже целых десять минут была окутана свежестью розовой кисеи Юга. Они были влюблены.

Долгие месяцы спустя, когда война с переменным успехом подходила к концу, когда Дэн, успев в порт отправки, вкусил нью-йоркской жизни накануне отъезда, которого так и не случилось, когда Гарриет сменила дюжину воздыхателей и сотню сердечных привязанностей, ей пришло от него письмо с просьбой приехать в Огайо для знакомства с его матерью.

Помолвка их так затянулась, они отправили друг другу такое множество писем через такие большие расстояния, что отношения их сделались не столько реальностью, сколько фоном жизни обоих, но Гарриет все же решилась на эту поездку в смутной надежде воссоздать те моменты взаимных открытий, которые объединяли их с Дэном. Из опустевшего в августе Джефферсонвилла, где у запертых дверей копились пожелтевшие от жары газеты, где запущенные газоны жухли от палящего солнца, а солнечные лучи рикошетом отскакивали от заколоченных ставен на раскаленные тротуары, Гарриет выдвинулась на Север, чтобы вновь ощутить бальзам и красоту ночей военного времени под луной Алабамы. Ей уже представлялось, как в кипарисовых болотах Огайо хрипло квакают лягушки, как скользят по грязноватой водной глади лунные отсветы, как пахнет смолой из труб одиноких лачуг и, самое главное, как подтянуты молодые люди в коже и военной форме – юные, странно незнакомые солдаты, какие одерживали над ней победы в самые восторженные годы ее жизни.

Дэн, писала она домой, встретил ее в огромном изразцово-зеркальном здании вокзала. Из всего, что довелось повидать Гарриет, оно более всего смахивало на операционную, и от одной этой мысли ее тут же охватила тревога, которая, пробежав по затылку, убила тот радостный восторг, с которым она предвкушала их встречу. Бело-голубые лучи, пронзая стеклянную крышу вокзала, нещадно нападали на помаду и румяна, более убедительные в мягком, рассеянном свете Юга, и Дэн, при всей своей галантности, не смог утаить, что заметил то сомнительное качество, которое мужчина чует нутром, оказываясь рядом с женщиной другого финансового статуса. В спокойной бежевой тяжеловесности оставались позади широкие улицы, обрамленные небольшими аккуратными деревцами, и мерцающие белые фасады домов; в конце концов он помог ей выйти из авто перед мерцающей застекленной дверью с кованой решеткой. В доме ожидала его мать.

Мать Дэна изъяснялась кратко и сухо; вся в черном и белом, она походила на типографскую страницу, и Гарриет, привыкшая видеть старушек изможденными и усталыми, запаниковала. У нее перехватило дыхание от мириада серебряных фоторамок, от рядов ярких книжных корешков по стенам, и взгляд ее застревал то в углах, за цветочными корзинами, то под ковром из медвежьей шкуры. Такое начало не сулило ничего хорошего. Ей хотелось пуститься наутек, и за все время, проведенное в этом особняке из красного кирпича, ее не отпускало ощущение, что от знакомства с хозяйкой дома она ни с того ни с сего может выброситься из окна.

Летними вечерами они посещали кабаре или колесили между рядами гераней по широким гравийным дорогам из одного загородного клуба в другой. Горожане разъехались, компании собирались нечасто; им даже пришлось разыскать Луизу, чтобы коротать досуг вчетвером.

Иногда они ехали по аккуратным гудроновым шоссе в луна-парк. Для Гарриет он стал излюбленным местом, потому что