Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

неотразимой! Ей ничего не стоило стереть в порошок одного из знакомых кратким и, казалось бы, безобидным рассказом о его чудачествах и уничтожить другого грубовато-добродушной шуткой в адрес его телосложения.

Судя по тому, как она выглядела во время нашей последней встречи, когда ее золотистые волосы были гладко зачесаны от прямого пробора вниз и скрывали уши, а в глазах с желтыми искрами сквозило предвидение солнца среди зимы и прохлады в разгар лета, ей предстояло еще добрых десять лет восхождения. Но судьбе было угодно, чтобы она свела знакомство с самым именитым юношей во всей Англии.

До нас дошло несколько версий истории о том, как он приметил ее на банкете в Чикаго и они долго беседовали вдвоем на балконе под четко прорисованным, тяжелым полумесяцем, закинув ноги на ренессансную балюстраду и состязаясь в остроумии. Его визит продлился всего пару дней, а потом в воздухе крылышками колибри зашелестели слухи. Сплетники многое преувеличивали, изображая сочувствие к мужу, явно попавшему в безвыходное положение. Даже те немногие, кого ни с какой стороны не интересовала Хелена, заразились общим любопытством и прикидывали, в чем же кроется обаяние, которому поддался тот-у-кого-есть-все.

Их расспросы очень скоро повергли Хелену в крайнее раздражение. Однажды утром, практически не раздумывая, она бросила в саквояж белую кружевную мантилью, которая была на ней в тот день, когда взор ее обратился к тому знаменитому юношескому лицу, и следом отправила все предметы первой необходимости, а потом, бодро преодолев согбенный хребет Чикаго, вошла в большой белый дом, стоящий в центре мистического лабиринта усыпанных галькой дорожек на самой фешенебельной оконечности Лонг-Айленда.

Летними вечерами, добираясь до дому в автомобиле сквозь голубоватые сумерки, что превращают Нью-Йорк в город на дне морском, она съезжала на свободном ходу с горбатого моста, перекинутого, подобно кружевной обманке, между стенографистами и семьями американских капиталистов. Оттуда видна была вывеска, с механической гордостью прославляющая результат изобретательности ее отца. Помню, она как-то рассказывала, что вывеска эта придает ей уверенности и защищенности. Хелена всегда считала себя уроженкой Восточных штатов. Наверняка ей было приятно и привычно выходить из большого автомобиля и по голосам угадывать, кто ждет ее на тускло освещенном крыльце. В запотелых серебряных стаканах похрустывал толченый лед с мятным ароматом, и под чарами Хелены все присутствующие оставались на ужин. Ее, вероятно, охватывало смутно-комфортное чувство узнавания, какое возникает при посещении мест, некогда виденных во сне, но такую жизнь она не вела никогда – не дрейфовала и не кружила среди гор сырья и меж грандиозных планов, начертанных на небе Нью-Йорка и придающих городу такой шик.

Впрочем, родилась она именно в такой обстановке, но ведь атмосфера, в которой проходит самое начало нашей юности, впитывается нами с колыбели. Однако мне не верится, что даже здесь, вернувшись в родные места, она была счастлива. Есть что-то бесконечно тревожное в розовом ореоле, окружающем успешных и великих, какой-то мистический магнетизм, что сулит свободу от сомнений и печалей, которые неизбежно преследуют их так же, как и всех прочих. Должно быть, сотни людей в ту или иную пору уловили эту свободу в триумфальном шествии Хелены через полконтинента и обратно, а нынче соприкосновение с личной властью, более притягательной, нежели ее собственная, породило в ней желание найти разгадку в ритме стука вагонных колес и скрипа корабельных бимсов.

Однажды вечером в Париже она нашла его вновь. Нежданный летний дождь сопровождал бал цветов в Булонском замке, смазывая краски подобно злонамеренной руке над не высохшим еще полотном и выпытывая секреты у причудливых теней. За кисеей фонтанных брызг и во тьме под ильмами маячили инкогнито, магараджи, фигуранты нынешних скандалов и бессчетные миллионеры, которые знали, на что следует тратить свои деньги. А потом Хелена увидела, как в круг света, где она стояла, ринулось его мальчишеское лицо, все в каплях дождя. Это свидание положило начало тому отрезку времени, когда их часто видели вместе в разных местах Парижа.

Когда этому необычайно знаменитому человеку пришел срок уезжать, тот, вероятно, сказал Хелене так: «Слушай, если судьба когда-нибудь занесет тебя в мою часть света, заходи повидаться, договорились?» И она пообещала, и сдержала слово, потому как некоторое время спустя после тех парижских деньков судьба по чистой случайности занесла ее в тот великий серый город, где жил – причем в собственном дворце – тот мистический персонаж. Необыкновенно довольный и взволнованный перспективой новой встречи, он настоял, чтобы она пришла на чашку чая. Хелена трогательно призналась, что отчаянно робеет перед такими скопищами дворецких и прислуги, ливрейных лакеев и гвардейцев; ему только тогда удалось настоять на ее визите, когда он пообещал отпустить всю челядь.

Вообразите такой эпизод: Хелена, подтянутая, золотистая, стремительная, выходит у дворца из желтого такси; гигантский дворец ощетинился шпилями; любой, кто стоит перед ним, ощущает себя точечным человечком на библейской гравюре с видом ярмарочной площади. А затем нарисуйте в своем воображении самого романтичного молодого человека нашей эры, который сидит, посвистывая, на ступеньках бесконечной лестницы в отсутствие дворецкого, или солдата, или хотя бы лакея.

И это – последняя весть, полученная мною о Хелене, притом что ее имя часто встречается в пассажирских списках фешенебельных океанских лайнеров, а в межсезонье обычно значится в регистрационных книгах отелей «Риц» в Париже и Нью-Йорке или в журнале постояльцев какой-нибудь маленькой, непритязательной с виду гостиницы на Левом берегу, где расценки еще выше. Случись вам с ней столкнуться – и вы узнаете ее без труда по непререкаемому голосу, сыплющему беззлобными насмешками, и по вашему собственному оцепенению.

Если вы – знаменитость, или денежный мешок, или невероятный, неподдельный красавец, она примет вас в свою компанию, позабавит и ужалит. Если же вы встретитесь лишь потому, что дороги ваши пересекутся, и не пробудите в ней любопытства, то она вас только ужалит, но не допустит в свой тесный круг, разбросанный по всему миру и включающий лишь тех, чья внешность должным образом соответствует внутреннему содержанию.

Когда она закончит метаться по свету и жалить ранимых, чтобы те пополняли ряды ужаленных, вы, быть может, в один прекрасный день столкнетесь с нею на жизненном пути: кутаясь в венецианские шали, она будет сидеть в обнимку с самым совершенным обогревателем, какой только можно купить за деньги, и заканчивать все свои небылицы словами: «Естественно, это правдивая история: она приключилась непосредственно со мной». Но перед этим ей нужно будет изрядно состариться, поскольку сейчас она не любит распространяться о себе и сохранила лишь малую толику былой романтики, настолько ничтожную, что, по слухам, отнесла заветный браслет в какую-то ювелирную мастерскую