Граница - Виталий Леонидович Волков

Ганзи думал свое, но прислушивался к тому, как представлял себе будущее рыжий. О том, что национальные меньшинства должны иметь ясное подчиненное положение, «свое место» и функциональное предписание в имперской иерархии. О том, что проявления расового, национального превосходства или же неприязни будут жесточайше подавляться властью. Как в Китае взяточничество. Умаление человеческого достоинства недопустимо, – таковое не имеет ничего общего с русской идеей. Достоинство и его отсутствие, – вот граница, по-прежнему разделяющая наш народ на лагеря. Всегдашняя гражданская война.

– Восстановление достоинства и доверия к себе самим и к своему делу, – такая моя вера, – излагал Клыков, а Ганзи слушал и удивлялся, что, кажется, понимает рыжего, хотя «общинность», – такое непривычное слово… Почище Хайдеггера. А чего стоит «соборность»? Эти слова даже родственники жены никогда не произносили. Будущее имеет словарь молодости. Странно, как родственники жены то и дело предсказывают будущее, а сами не слишком молоды. Как им его понимать? Будущее вот тут, за плечами этих ребят.

– Как вам моя вера?

Ганзи понял, что уже захмелел и подобрел. Он был бы рад ответить положительно, и только одна заноза помешала. В девятом классе пришли к ним в школу эти, из НКВД. Пригласили на беседу. Объяснили, что набирают талантливых для большого, важного дела. Обещали достойное будущее. Смотрели с прищуром, – не поймешь, то ли руку пожмут, то ли сломают. Упомянули, что авторское свидетельство на переговорное устройство очень им интересно. Но и враг тоже не дремлет. «Ваше личное дело мы из военного комиссариата уже забрали к себе, – известили его напоследок., – Скоро пригласим на собеседование повесткой. Хочешь быть изобретателем, парень? У нас, – будешь!»

Валера Сапега так обрадовался, что сразу наголо побрился. Уже вроде как готов служить. А Боря дома ни слова, а сам в военный комиссариат. Молодой Ганзи был собой хорош, смоленое лицо его, влажные глаза, тонкий горделивый профиль девушкам нравились. Но даром этим пользовался он редко. А тут пустил в ход, уломал молоденькую секретаршу, обаял ее, и оформила она ему потерю личного дела, завела новое, дала в руки. А он с ним сразу в харьковское авиационное училище. Лучше в армию, чем в НКВД, – так для себя решил. Почему, с чего? Бог ведает. Просто ясность была. Ведь и крот день от ночи отличает… Приняли дело. Потом уже узнал, что Коля Мурый, другим путем, только тоже в харьковское… Как война началась, он в училище, а оно в Орел съехало. Немец быстро шел. В результате оказался не в летном, а в артиллерийском, и сразу под погонами.

И еще ему непонятно, отчего ежовщина есть, бироновщина есть, аракчеевщина, опять же, а вот сталинщина в сталинизм возвеличена? И так вот, в белом кителе, высится… Если страна, то Ленин. Если победа, то хоть Жуков, хоть Рокоссовский, но только не Сталин, только не соучастник той беды. Прав был дед, злодей на злодея, – войны не миновать. Такая вот заноза, понимаешь!

Ганзи спросил у рыжего, – как можно мягче, но напрямик, как умел:

– Кадетские корпуса, земство, общественные палаты… Я сам сначала в летное, потом в другое, уже война занесла, а потом в академии… Пускай. Только Сталин этот вам зачем? На лжи, на лживой вере в идола разве достоинство возродить?

Клыков не стал спешить с ответом. Упрямый старик вернулся к тому, с чего начал. Клыков физически ощутил, как он хочет власти. Он бы тогда собрал вокруг себя таких людей в свои кадетские корпуса. Пока такие люди-глыбы не вымерли окончательно. Пусть бы рассказывали о Жукове, Рокоссовском. О себе. Но в том и вся беда: разве такого убедишь не свергать, не трогать идола, – хотя бы на переходный период? Эх, как было бы хорошо найти выход из противоречия между идеальным состоянием и путем к таковому.

Петру тем временем волновала другая мысль.

– А сколько раз вы были женаты? – невпопад и, казалось, невежливо спросила она, и в голосе сотрудницы Клыков впервые расслышал такую нотку, что встревожилось его хозяйское сердце, будто его собственность, собаку его или лошадь, привлек и уводит кто-то чужой.

– Давайте выпьем? Я сегодня на все вопросы отвечу. На все ваши вопросы, – повысил голос Клыков, на лету сбив слова Петры.

Борис Ефимович остался ему за это благодарен. Женат он был дважды. Первая жена, Люба, вытащила его, раненого, с самой передовой, выходила потом в полковом госпитале. Сына ему родила. Тут даже не любовь, а то, что крепче любви. Служба, что ли? До самой ее смерти. Вторая, – совсем другое. Это зрелая уже, не юношеская, а настоящая любовь. И все-таки отчего-то неловко ему стало произнести слово «дважды», как будто признаться в слабости или обмане.

– Я так мыслю, – продолжил Клыков, – большое зло только большим умом можно перешибить. Это раз. А отмести зло поганой метлой, – зло же и умножить. Это два. Вот развенчали культ личности, – и что? Теперь уже не «одурманенные», а вполне молодые элитарии, как наш богомаз Рябоконь, заскучали без кормчего, и дальше больше будет… А почему?..

– Почему? – откликнулся Ганзи, мыслями погруженный совсем в другое.

– Последнее, единственное, что сцепляет Россию не рублем, а духом, – это Победа. Ваша Победа. А ее, Победу, – и в том обычный подвох народной исторической памяти, – приписывают конкретному лицу, – Клыков указал на картину., – Память историческая нуждается в упрощении, в отождествлении множества с одним.

И Клыков со всем доступным ему красноречием снова пошел на приступ, принялся раскрывать тезис о том, что зло одолевается не отрицанием, развенчанием, а пониманием, зачем оно понадобилось, за что спущено и где ему самое место, потому что обязательно есть «за что» и есть «зачем». А значит, надо не развенчивать, а использовать, потихоньку вытравляя из народной памяти татуированный миф, впрыскивая под ее кожу историческую правду, представляя историческую личность вместо мифологической. И однажды очнется народная совесть, и сразу, обязательно сразу, без споров, митингов и постановлений станет Руси понятно, что за переживание держит ее в болоте, в трясине несчастий.

Хорошо говорил Клыков, но на этот раз слова «народ», «народная совесть» не вызвали в Ганзи отклика. «Все-таки темные силы», – думал он уже без былого страха, а устало, отстраненно. Как было бы хорошо, если б они сгинули, а эта Петра осталась. Девушке он расскажет про первую жену. Нет, он расскажет ей про бал! Конечно, про бал.

Вдруг ему подумалось, что еще один глоток «полковничьего чаю», и он умрет. Это просто. Проще, чем рассказать девушке о своей жизни. Но ведь что-то побуждает жить дальше? Что-то подталкивает его в спину, приказывает