Музейная крыса - Игорь Гельбах

Оказалось, что сначала Самарин потребовал, чтобы Лец-Орлецов представил в мэрию развернутый бизнес-план работы галереи, и, ознакомившись с ним, уточнил, как зовут указанного рядом с одной из выставок куратора – не Николай ли.

– Да, Николай Стэн, он один из директоров галереи и куратор этой выставки, – пояснил Лец-Орлецов.

– И давно?

– Что давно?

– Давно он работает с вами?

– С самого начала, – ответил Лец-Орлецов.

Самарин закурил, предварительно спросив разрешения, задумался, кому-то позвонил, затем извинился, вышел, оставив Лец-Орлецова в одиночестве, спустя несколько минут вернулся в кабинет и сообщил, что организация выставок в Русском музее и Музее современного искусства с последующей выставкой и продажей экспонатов в галерее – тот способ работы с художниками и публикой, что мы применяли, – предприятие непростое и что, несмотря на все давно уже подписанные бумаги, на нашем пути все еще могут встретиться неожиданные препятствия. Именно поэтому, а также и потому, что сама идея организации таких выставок кажется ему своевременной и патриотичной, он хотел бы поучаствовать в ее работе, оказывая галерее помощь и поддержку в мэрии в обмен на регулярную выплату определенных сумм. Когда Лец-Орлецов спросил у Самарина, всем ли галереям оказана такая честь или только нашей, тот сказал: «А вы спросите у Стэна, он много чего знает и, кстати говоря, мне кое-что должен. Пора начать расплачиваться».

7

Выйдя на улицу после разговора с Лец-Орлецовым, я снова подумал о том, что никакого смысла во встрече с Самариным нет. Ясно было и то, что если я даже попытаюсь от него откупиться, он от меня не отстанет, будет вымогать деньги, всячески гнобить меня и постарается превратить это в нескончаемый процесс. Подумал я и о том, что Лец-Орлецов с его связями мог бы легко решить этот вопрос, сделав несколько звонков, но, как видно, делать это не собирается, и тут открывался простор для предположений: то ли ему просто не хотелось никого беспокоить, то ли он считал, что с этим вопросом я должен разобраться сам, то ли хотел посмотреть, что и как я собираюсь сделать. Как бы то ни было, это был вызов, на который мне предстояло ответить. Или, если вернуться во времена прохождения курсов для будущих сотрудников МВД и воспользоваться терминологией нашего старшего преподавателя подполковника Шамиля Гинеевича Майгельдинова, это был «висяк», дело, вернувшееся из прошлого, которое мне предстояло каким-то образом разрешить.

После нескольких дней, посвященных тому, что можно назвать «оперативными мероприятиями», то есть поискам фотографии Самарина (мне удалось найти ее в одной из наших газет, относилась она к периоду предвыборной кампании) и сбору сведений о его образе жизни, я подумал, что мог бы и сам застрелить вымогателя, поскольку нигде не зарегистрированное оружие лежит у меня дома. К мысли этой я пришел почти сразу же, более того, тут же стал прикидывать, как бы это сделать.

Самарин жил с женой и детьми в доме неподалеку от Невского проспекта, в одной из квартир которого поселилась после возвращения из Франции Ирина Одоевцева. Сделать задуманное нужно вечером, решил я, когда он пойдет к мусорному баку в темном дворе. Затем уйти и выбросить пистолет в канал. В принципе, все это возможно, двор у них длинный, извилистый, мерзкий и грязный. Или еще проще – на лестнице, когда он будет возвращаться домой после очередной пьянки. Конечно, ему нужны деньги. А кому они не нужны?

Следует признать, такой ход или движение мысли были вполне в духе времени – слишком много насильственных смертей было вокруг: людей убивали, вешали или убирали каким-то иным способом, поскольку подобные «простые решения» стоили и обходились гораздо дешевле, чем какие-либо попытки нахождения взвешенных и компромисных решений. К тому же самые разнообразные конфликтные ситуации, как это всегда у нас бывает, быстро выходили за разумные пределы и, естественно, порождали достаточно радикальные попытки «разрулить проблему».

Признаюсь, прикидывая варианты решения вопроса с Самариным, я поначалу вовсе не раздумывал о моральных аспектах задуманного шага. Не думал я и о вероятных последствиях его, не пытался оценить возможность ареста. Ну не совсем так, об этом я, конечно же, подумал в первую очередь, быстро припомнив все то, чему учили нас на курсах повышения квалификации сотрудников министерства внутренних дел. Вспомнил я и о том, что в конце концов закончил этот курс не хуже других и в ходе обучения даже принимал участие в нескольких операциях по освобождению людей, захваченных с целью шантажа их родственников. Понимал я и то, что, если решусь на какие-либо радикальные действия, мне придется использовать приобретенные на курсах знания, чтобы замести следы или заставить следствие пойти по ложному следу. Эта часть ситуации была вполне понятна и ясна. Но вот стоит ли убивать Самарина, хорошо это или плохо и как с этим жить потом? Эти вопросы я задал себе лишь позднее, после того, как мысленно нашел решение вопросов технического порядка. В те дни что-то наверняка сдвинулось в моем сознании. Не знаю, то ли нервы были не в порядке, то ли повлияла на меня общая атмосфера – насильственные смерти составляли почти обыденную, ежедневную ее часть в те годы, – не уверен, но что-то явно было сдвинуто и утеряно. Наверное, следовало бы обратиться к отцу, думал я, но в то время и он, и мать были далеко, в Мюнхене, и приходилось решать свои проблемы самому. Что касается Аси, то я просто не мог представить себе, что когда-нибудь смогу рассказать ей, к какому способу решения вопроса с Самариным я пришел. Это, пожалуй, и было началом моего отрезвления.

В итоге я вообразил шахматную доску, представил себе живущие в этом пространстве фигуры и понял, что если мне удастся сдвинуть Самарина на другую клетку, не устранить, а просто сдвинуть на другую клетку, то проблема до некоторой степени рассосется. Самарин как препятствие складывался из двух обстоятельств: нашего прошлого, изменить которое было нельзя, и настоящего, где Самарин занимал определенное положение в административной структуре – по счастью, не слишком высокое. Похоже, если лишить его возможности использовать служебное положение, проблема рассосется сама. При таком подходе необходимость радикального устранения Самарина представлялась излишней и не соответствовавшей масштабу ситуации. В конце концов, это была жизнь, а не пьеса «Симбирские пельмени».

И тогда я решил снова обратиться за содействием к старому приятелю Володе Лысенкову. После армии он работал следователем в милиции, где у него оставались связи и после ухода из МВД на «вольные хлеба». Теперь он руководил частным сыскным агентством. В свое время я познакомил его с Лец-Орлецовым, и мы не раз обращались к Володе за содействием.