Музейная крыса - Игорь Гельбах

в пивбаре на Невском. Я, естественно, рассказал все как было и с удовольствием описал компанию, в которой собирался в тот день выпить пива. Имя Картуза следователю было знакомо, а девушек, студенток финансово-экономического института, пришедших в пивбар вместе с нами, я знал только по именам. Я сообщил, что в последний раз видел Самарина на телеэкране, что по работе с ним не пересекался и делить нам нечего.

– Я ведь не чиновник, – объяснял я следователю, – я, собственно, сотрудничаю с галереей в качестве куратора выставок. Намечаю темы, занимаюсь подготовкой материалов и тому подобное… Встречаюсь с художниками, брожу по музеям.

– Ну да, ну да, интересно, конечно, – сказал следователь.

– Что интересно? – уточнил я.

– Работа у вас интересная, – сказал он. – Вот и прозвище вам придумали коллеги ваши. Несправедливое, кстати, по-моему.

– Прозвище? – удивился я.

– Ну да, – сказал он, глядя мне в глаза, – или, как они выражаются, кликуху.

– Хм, любопытно! И что за кликуха?

– Музейная Крыса.

– Ничего себе, понятия об этом не имел, – ответил я. – Никогда не слышал, в глаза меня так никто не называл, ну а за глаза, конечно, все может быть. В армии меня Латышом звали, а иногда Прибалтом. Бывает. А вот у Ильи Эренбурга прозвище было Лохматый.

– Эренбург? Это кто? – спросил следователь.

– Да олигарх один, живописью интересовался, – ответил я.

– А почему «интересовался»?

– Да ведь завалили его, в газетах было.

– А-а, понятно, – заключил следователь.

Позднее, уже после окончания беседы со следователем, я подумал, что прозвище это, наверное, довольно удачное, хотя и злое. Да и справедливое. Возможно, получил я его за привычку слоняться по музеям. А может, кто-то просто хотел подчеркнуть, как мало меня интересует то, что находится за их стенами. Ибо я, в сущности, собиратель, коллекционер и созерцатель своих впечатлений. И конечно же, всегда хотел и хочу проводить в музеях ровно столько времени, сколько мне хочется там находиться. И мне доставляет удовольствие, а иногда даже и наслаждение разглядывать картины, всматриваться в них и мысленно следовать за художниками, пытаясь понять их замысел и способ его достижения. Впрочем, я не меньше люблю бродить и по европейским городам, где есть те или иные интересные для меня музеи.

В связи с этим вспоминается первая наша с Асей поездка на Лазурный берег. Нам хотелось отдохнуть, по-настоящему вырваться из дома, и юг Франции показался подходящим для этого местом, несмотря на порой или даже неизбежно присущие популярным местам опасности оказаться в том же кругу, что ты надеялся оставить позади себя. Вообще же нам давно следовало сбежать куда-нибудь от Питера, от монотонности встреч и разговоров, сырости и знакомых лиц. Впрочем, все это были привычные трудности деятельной жизни, в ходе которой я постепенно начинал понимать своих родителей с их теперь уже понятным стремлением уехать, оторваться от того большого города, где мы жили и где почти каждый занимался только собою и в лучшем случае лишь своими ближними, ибо именно такой modus operandi диктовали наступившие времена. Итак, мы отправились на Лазурный берег – а куда же нам еще было ехать при том культурном багаже, который мы когда-то обрели и который никуда не мог исчезнуть, тем более вот так, в одночасье?

9

Разместились мы в Ницце, в снятой поблизости от набережной квартире, недалеко от площади Массена, где жил Дюфи. Квартира на третьем этаже, деревянные, крашеные в синий цвет жалюзи на окнах, горшки с фиолетовыми и розовыми цветами на подоконниках, приятные светлые обои с флоральным рисунком, старинная мебель. Окна выходили на Английскую набережную. Затем направились в булочную за длинными французскими багетами, после чего купили колбас, особенно понравилась мне таявшая на губах колбаса «Иисус из Лиона», а также приобрели лионскую горчицу, жареного в тмине цыпленка в бумажном пакете, несколько видов сыров и пару бутылок вина. Еще одна сумка вместила овощи и фрукты. Теперь, после того как тылы были обеспечены, а холодильник наполнен, я открыл бутылку сухого красного «Бордо Эрмитаж», и мы с Асей выпили за начало нашего путешествия.

Первые несколько дней мы слонялись по городу, знакомились с Английской набережной и наконец побывали в особняке на склоне холма, где устроен музей Матисса. В тот же вечер оказались мы в одном из небольших ресторанчиков Старой Ниццы, где нам объяснили, что буйабес готовится на шестерых и заказывать это блюдо следует заранее. Впрочем, предложил хозяин, он готов приготовить для нас тот суп, который готовит для себя и жены. Мне это предложение понравилось – не хотелось уходить, тьма спустилась, люди сидели за столиками, пахло чесноком, свежим хлебом и оливковым маслом, я взглянул на Асю, она улыбнулась, ей тоже понравилось это предложение: мы становились участниками маленькой, наполовину незримой компании.

Мы заняли столик у стены, в полутьме, и хозяин тут же принес бутылку вина и бокалы; сбоку раздался смех, кто-то говорил по-русски. Я оглянулся, пучок света от лампы на проводе освещал чисто выбритое улыбающееся лицо Волчары с желтоватыми светлыми залысинами. Вскоре, как я понял из объяснений официанта, туда принесли буйабес. Наш суп пожаловал несколько позже. Больше в сторону Волчары и его компании я не смотрел.

Человек со светлыми залысинами напомнил мне одного персонажа из моего времени «на зоне», того самого, что пытался убить меня. Это случилось в железнодорожном вагоне. Ехал я к указанному месту сбора не один, а с товарищем. Оба мы были в летней сержантской форме, с оружием. На одной из остановок в купе наше вошел новый пассажир. Человек этот был «откинувшийся», то есть только что вышедший из мест заключения, и я чем-то ему не понравился. Напившись – а он появился в вагоне с ящиком шампанского, – он полез на меня, в руке у него была бутылка из-под шампанского, которой он хотел меня ударить. Мне удалось уклониться, и он, пролетев по инерции к окну, разбил оконное стекло, перерезавшее ему вену на руке. Кровотечение удалось остановить, наручники у нас были с собой. «Скорая» и милиция забрали его в ближайшем населенном пункте после составления протокола. Думаю, что персонаж этот вернулся в тот же лагерь, где отбывал свой срок.

За соседним столиком помимо Волчары сидели две женщины – одна молодая, другая средних лет – и мальчик лет семи-восьми. Молодая была, скорее всего, женой желтощекого Волчары, та, что постарше, – ее молодившейся матерью. За столом находились его секретарь, судя по очкам и вежливому голосу, и присматривавшая за мальчиком миловидная бонна, в голосе которой слышна была готовность выполнить любой приказ, что обычно отличает наемных сотрудников или служащих русского делового человека. Эти люди уже