Пес, который шел по звездам - Анна Шойом

Дженни напрягается. Она не собирается вступать с ним в дискуссию: слово за слово – и все кончится черт знает чем. Стив любит драматизировать, он подсел на адреналин ссор и примирений.

Перебить посуду, переломать все в доме, а потом, рыдая, обнимать ее, давать обещания, которые никогда не выполняются, но которым тем не менее нужно верить, как каждый раз верит Сизиф, катя свой камень в гору.

Нет, в эту игру она больше не играет.

– Не знаю, чья это собака, – коротко отвечает она, стиснув зубы и отводя глаза.

– Ты же видишь, что у нее нет ни чипа, ни ошейника. Она может быть чья угодно… И придется оставить ее здесь дня на три-четыре. Кто оплатит лечение?

Дженни не отвечает. Она качает головой, закрыв лицо руками. Прикидывает, стоит ли рассказать Стиву, что этот пес… Нет, определенно этого нельзя говорить, решает она.

– Дженни, посмотри на меня, – требует он, дыша, как разъяренный бык, – где ты была сегодня утром?

Молчание. Она по-прежнему избегает встречаться с ним глазами. Она застыла, как олень на шоссе, ослепленный светом фар. Стив встает, обходит стол и присаживается на корточки, чтобы заглянуть ей в лицо. Дженни кажется, что он сейчас ударит ее. Такое случалось не раз. Она закрывает глаза и еще сильнее стискивает зубы.

Его нежный голос звучит, как ангельское пение из потустороннего мира:

– Прости меня, лапушка. Я просто подумал… Мы не подходим друг другу. Можешь плакать и кричать, я пойму.

Неужели это не сон? Ее измученный друг вслух произносит то, что она давно уже чувствует, но не осмеливается сказать из страха и жалости.

Наученная горьким опытом, она опасается, что это ловушка, что он ее проверяет и, если ему не понравится ее реакция, может и ударить. Но может быть, эта неизвестная собака каким-то непонятным образом внесла в их жизнь свет и ясность. В зарослях их отношений открылась поляна, и теперь они смогут пойти каждый своей тропой.

– Что с тобой? Ты ничего мне не скажешь?

Дженни тяжело и глубоко дышит. Она вспоминает, что именно Стив год назад обнаружил тело ее матери. У матери было биполярное расстройство, и Дженни дала себе слово, что сумеет позаботиться о ней. И не смогла. С тех пор к несчастной любви добавилось еще и чувство вины. Ноша слишком тяжела, поэтому Дженни тащится по жизни еле-еле.

– Думаю, ты прав, – говорит она наконец. – Я рада, что мы расстаемся как цивилизованные люди.

Стив смотрит недоверчиво и раздраженно. Видно, что ему не понравилось то, что он только что услышал. И, защищаясь, он собирается ударить побольнее, поэтому снова заводит речь о собаке:

– Итак, ты не скажешь, откуда взялась эта псина. Ладно, только учти, что расходы на ее лечение оплачиваешь ты. Это будет немаленькая сумма, и я ничего платить не буду. У меня, знаешь ли, своих проблем хватает.

«О, ни в коем случае не будешь!»

Она странно спокойна.

Ее мысли возвращаются к собаке, спящей в соседнем боксе. Потом она вспоминает о шприце со снотворным. Теперь ничто не сможет ее убить.

– Конечно, – говорит она невозмутимо. – Спасибо, что помог спасти собаку. Теперь, когда у меня будет своя, отдельная жизнь, я, пожалуй, оставлю ее себе. Не волнуйся, я оплачу тебе каждую минуту, потраченную на оказание помощи этой собаке. Знаешь, думаю, я не случайно ее нашла, у нее тоже есть свое предназначение, как у той, из фильма. Я это чувствую.

– Да ты сумасшедшая, ты в курсе? Как твоя мать!

Она не поддается на провокацию, и то, что она говорит дальше, удивляет даже ее саму:

– Я уезжаю через две недели. Можешь все это оставить себе. Мне предложили работу в Вашингтоне, и я приму это предложение. А теперь убирайся и оставь меня одну. Бар, наверно, еще открыт.

Стив слишком удивлен, чтобы крушить мебель и бить посуду. Он смотрит на нее как на незнакомого человека, и в каком-то смысле она и есть незнакомый ему человек. Та Дженни, которой он так долго манипулировал, стала бы возражать, они оба вышли бы из себя, чтобы потом со слезами обняться и заняться любовью. Но этот фильм уже снят с проката.

– Выход там, Стив, – говорит Дженни тихо, но твердо. – После моего отъезда все в твоем распоряжении, но пока чем меньше мы будем видеться, тем лучше.

Стив залпом допивает третью бутылку пива и уходит, не сказав ни слова. Дженни слышит, как хлопает входная дверь, но она-то ожидала, что он шваркнет дверью изо всех сил. Просто чудо какое-то.

Чтобы снять накопившееся напряжение, она откидывается на спинку стула и закрывает глаза. У нее болит все тело, но на сердце легко. Она глубоко дышит полной грудью.

Дженни сидит так довольно долго, а потом встает и медленно идет в ванную.

Она умывается и вытирает лицо полотенцем. Потом смотрит на себя в зеркало, на лицо, формой напоминающее сердечко, на покрасневший нос, на темно-карие миндалевидные глаза, на растрепанные светлые волосы.

Все не так плохо, как казалось утром. Но может стать много лучше.

Она придвигается ближе к своему отражению, будто хочет погрузиться на самое дно своих глаз. Янтарный огонь, горящий в них, такой же яростный, как удары ее сердца. Она прижимает лоб к зеркалу и закрывает глаза. Прохладное стекло успокаивает.

Потом она отстраняется и видит свои чуть сгорбленные плечи, длинную шею, округлую и еще крепкую грудь.

– Я жива, – шепчет она зеркалу.

Ее глаза горят. Она слышит слабое постанывание. Пора посмотреть, как там собака. Ее ангел-спаситель.

11

У меня болит каждая жилочка. И я не чувствую никаких запахов. Я тут один. Приподнимаю голову, чтоб хотя бы обнюхать это темное запертое помещение. Все кружится перед глазами. Перевожу дух, положив морду между лап; хочется скулить от отчаяния.

Тут входит женщина. Я узнаю ее запах. Она открывает дверцу клетки, куда меня поместили. Теперь она пахнет гораздо лучше, чем тогда, у водопада. Она ласково говорит со мной и чешет за ухом, пока я снова не засыпаю.

Когда я просыпаюсь, она все еще рядом. Спит, одетая, на кушетке.

Мне удается встать, это уже большой успех. Я осторожно потягиваюсь, в нескольких местах вспыхивает боль. Но есть и хорошая новость: кажется, задняя лапа снова действует! Я не могу ее увидеть и лизнуть, потому что на меня надели жесткий пластиковый