Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя - Ольга Риви

— Нет. Тишины здесь не бывает. Слушай озеро. Мы стояли на высоком берегу. Внизу, под обрывом, расстилалось огромное белое поле, под ним было замёрзшее озеро. И оттуда доносились странные звуки. Сначала я не поняла, что это. Казалось, где-то далеко идёт поезд. Гулкое, низкое уханье. Потом резкий треск, похожий на выстрел. Потом тонкий, вибрирующий звон, словно кто-то провёл пальцем по краю гигантского хрустального бокала.

— Это лёд, — сказал Миша, прижавшись губами к моему затылку. — Он дышит как живой. Расширяется от мороза, сжимается. Там, внизу, идёт постоянное движение. Люди думают, что лёд мёртвый. А он «поёт».

Я стояла, затаив дыхание. Звуки были космическими. Пугающими и завораживающими одновременно.

— В Антарктиде лёд поёт по-другому, — продолжил он, и я почувствовала, как он уткнулся носом в мою макушку. — Там он «стонет». Как будто ему больно. А здесь он просто ворчит. Как старый дед.

Я повернулась в его кольце рук, чтобы посмотреть ему в лицо. В звёздном свете его глаза казались чёрными провалами, но я видела в них отражение этого ледяного космоса.

Это была его стихия. Холод, снег и лёд. Он понимал этот язык. И сейчас он переводил его для меня.

— Красиво, — прошептала я. — И страшно.

— Нестрашно, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая несуществующую снежинку. — Пока ты знаешь правила, лёд тебя не тронет. Он честный, в отличие от людей.

В этот момент я поняла про него всё. Почему он сбежал сюда и прячется в своей котельной. Он искал место, где всё просто. Где нет двойного дна, нет интриг и подлости. Лёд либо держит тебя, либо ломается. Всё честно.

И сейчас в этот его честный, чистый мир вторглась грязь. В лице Лены, в лице Клюева, в лице всей этой московской суеты, от которой он так старательно отгораживался.

— Миша, — сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Я не дам ей это сломать. Слышишь? Ни ей, ни кому-либо другому. Это твой мир. И теперь немножко мой. А я своё не отдаю.

Миша смотрел на меня долго и серьёзно. Потом наклонился и коснулся своим лбом моего лба.

— Знаю, Марин. Ты же у меня атомный ледокол «Ленин». Тебе льды нипочём.

Мы стояли так ещё минуту, впитывая этот странный, гулкий звук поющего озера и тепло друг друга.

— Поехали, — наконец сказал он, отстраняясь. — А то Волков там уже, небось, третий раз чайник ставит. И тебя заморожу. Нос уже красный.

— Это от волнения, — соврала я, поспешно залезая обратно в тёплое нутро «Ласточки».

Обратную дорогу мы ехали веселее. Миша включил радио, какую-то станцию, где крутили старые добрые песни нашей молодости. Мы даже пытались подпевать под «Queen», хотя оба безбожно фальшивили, особенно на высоких нотах Фредди.

Напряжение отступило. Я чувствовала себя как в юности, когда сбегаешь с уроков с самым красивым мальчиком в классе. Впереди была ночь, друзья, баня и ощущение, что мы всё сможем.

— Почти приехали, — сказал Миша, сворачивая с трассы на узкую лесную грунтовку. — Вон, видишь огни? Вот и берлога Сани. Там забор трёхметровый, как на зоне, но внутри уютно.

— Может логового? — хихикнула я. — Берлога-то у тебя. Он же Волков.

— Так и я не Медведев, — заворчал Михаил. — А вы все дразнитесь!

Машина прыгала по ухабам, фары выхватывали из темноты стволы сосен. Мы подъехали к повороту, за которым должны были быть ворота.

Миша вдруг резко ударил по тормозам. Внедорожник пошёл юзом, но остановился.

— Какого чёрта… — прошипел он.

Я посмотрела вперёд. Массивные железные ворота дачи Волкова были распахнуты настежь. Одна створка криво висела на петле, словно её таранили.

Но не это было самым страшным.

На девственно чистом снегу, прямо перед въездом, виднелись следы. Глубокие, свежие колеи от широких шин. И это были не следы загородного уазика Волкова.

— Миша, что это? — спросила я, чувствуя, как липкий холод возвращается, ползёт по спине.

Миша не ответил. Его лицо мгновенно изменилось. Исчез тот расслабленный парень, который только что фальшивил под «Bohemian Rhapsody» и вернулся опасный «Медведь».

Он медленно, не делая резких движений, наклонился и пошарил рукой под своим сиденьем.Раздался металлический лязг.

На свет появилась монтировка. Тяжёлая, ржавая, внушающая уважение.

— Саня никогда не оставляет ворота открытыми, — тихо, очень спокойно сказал Миша. — Даже когда мусор выносит.

Он отстегнул ремень и холодно посмотрел на меня.

— Сиди здесь. Двери заблокируй. И что бы ты ни услышала — не высовывайся.

— Миша, нет! — я схватила его за рукав. — Давай вызовем полицию!

— Я здесь полиция, — отрезал он. — И скорая помощь, и пожарная охрана. Жди.

Он открыл дверь и шагнул в темноту, сжимая монтировку в руке так, что она казалась продолжением его руки. Дверь захлопнулась, и я услышала щелчок центрального замка.

Я осталась одна в машине, глядя, как мой мужчина уходит в распахнутую чёрную пасть ворот, навстречу неизвестности. А на снегу перед бампером алел отсвет задних габаритов, похожий на пролитую кровь.

* * *

Я сидела в машине, вцепившись в ручку двери так, что пальцы онемели. Секунды тянулись, как резина. Вокруг была тишина, ни каких признаков жизни. Только треск остывающего мотора и шум ветра в соснах. Из темноты двора раздался дикий женский визг:

— Волков, твою дивизию! Ты опять калитку не смазал⁈ Она замёрзла, и я ногти сломала, паразит ты редкостный!

Я моргнула. Голос был не испуганный, а скорее командный. Такой голос вырабатывается годами тренировок на плацу или управлением многодетной семьёй.

Миша, который уже крался вдоль забора в боевой стойке спецназовца, замер. Монтировка в его руке медленно опустилась.

— И где хлеб⁈ — продолжал орать голос, обладательница которого явно имела легкие оперной певицы и темперамент базарной торговки. — Я тебе писала: «Купи бородинский»! А это что? Батон? Ты издеваешься? Я борщ с батоном должна есть?

Миша обернулся к машине. Даже в темноте я увидела, как его лицо, только что выражавшее готовность убивать, вытянулось. Он сделал мне знак рукой, мол, отбой, вылезай.

Я на ватных ногах выбралась из машины.

— Бандиты? — шёпотом спросила я, подходя к нему.

— Хуже, — мрачно ответил Миша, пряча монтировку за спину, как нашкодивший школьник прячет рогатку. — Это Таня.