Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя - Ольга Риви

— Я с тобой ничего не боюсь, Лебедев. Даже карельских дорог.

Миша включил передачу, и машина медленно, тронулась с места, перемалывая огромными колёсами сугробы.

Я откинулась на спинку сиденья, чувствуя невероятное облегчение. Мы сбегали из этой душной, пропитанной ядом атмосферы. Надо было перевести дух и разложить всё по полочкам, в голове. Впереди была ночь, дорога, баня у Волкова и, главное, мы были вместе.

Инстинктивно я обернулась, чтобы посмотреть на санаторий в последний раз. Главный корпус светился жёлтыми квадратами окон, похожий на огромный лайнер, застрявший во льдах. Мой взгляд скользнул по второму этажу. Кабинет директора.

Окно было ярко освещено. Жалюзи, которые Лена закрыла днём, теперь были открыты. И в проёме стояла тёмная, чёткая фигура Лены.

Даже с такого расстояния я чувствовала её бешенство. Она стояла неподвижно, прижав одну руку к стеклу. Другая рука была опущена, но я почему-то знала, что кулак сжат до белизны.

Она видела всё. Как мы вышли. Как Миша открыл мне дверь. Как он поправлял мне шарф, этот интимный жест, который говорил громче любых слов: «Это моя женщина. Не трогай».

Я видела, как она резко дёрнулась, словно от удара током. Что-то блеснуло у неё в руке. Резкое движение и предмет полетел в сторону, в невидимую стену.

Она сломала что-то от злости, что я не явилась на «поклон», или ревности.

— Что там? — спросил Миша, не отрываясь от дороги.

Я медленно повернулась обратно, глядя на освещённую фарами снежную трассу. На губах у меня играла торжествующая улыбка.

— Ничего, Миш. Просто тень. Но мне кажется, у нас появился шанс.

— Почему?

— Потому что она совершила первую ошибку, — тихо сказала я. — Она позволила эмоциям взять верх над расчётом. Она ревнует, Лебедев. А ревность делает людей глупыми.

Миша хмыкнул и накрыл мою ладонь своей рукой.

— Ну, тогда давай дадим ей повод сойти с ума окончательно. Не в чём себе не отказывай, Вишневская.

Внедорожник рванул вперёд, поднимая за собой вихрь снежной пыли, оставляя позади санаторий и женщину, которая только что поняла, что эта война будет намного сложнее, чем она думала.

Глава 3

Мужское молчание — это отдельный вид пытки для женщины.

Мы ехали уже минут сорок. И все эти сорок минут Миша молчал. Он вцепился в руль и смотрел строго вперёд, в пляску снежинок в свете фар.

Я ёрзала на сиденье. Сначала поправила ремень. Потом переложила телефон из одного кармана в другой. Потом попыталась найти удобное положение для ног, но в этом «монстре» было не так-то просто его найти, учитывая, что пол здесь находился где-то на уровне второго этажа обычной легковушки.

Молчание давило. Я понимала, Миша думает. Он всё ещё там, на крыльце, в той немой дуэли с Леной. Он прокручивает в голове варианты, стратегии, пути отхода. Но мне нужно было вернуть его «сюда». В эту машину, ко мне.

— Слушай, Лебедев, — не выдержала я, нарушая тишину. — А этот твой Волков… Он вообще нормальный?

Миша даже не моргнул.

— Нормальнее нас с тобой, — буркнул он, не поворачивая головы.

— Это не показатель, — фыркнула я.— Учитывая, что мы сбежали с работы, бросив сто двадцать голодных пенсионеров и одну разъярённую дуру, наша нормальность под большим вопросом. Я про другое. Он тоже из этих… суровых таёжных мужчин, которые бреются топором и чистят зубы еловой веткой?

Уголок губ Миши дрогнул. Ага, лёд тронулся.

— Почему сразу топором? — он наконец-то скосил на меня глаз, и в нём мелькнула искорка веселья. — Саня интеллигент. Человек с высшим образованием, между прочим. Он бреется ножом выживания.

— О, ну это меняет дело! — рассмеялась я. — Значит, мы едем в гости к Рэмбо? Шашлык он будет нанизывать на штык-нож, а вместо тарелок у нас будут сапёрные лопатки?

— Не исключено, — Миша расслабил хватку на руле. — Волков — он, знаешь, эстет. В своём роде. Любит порядок. Если он сказал «шашлык», значит, мясо будет замариновано по уставу, а угли разложены по ранжиру.

— Надеюсь, он не заставит нас маршировать перед ужином?

— Только если ты сама захочешь, — хмыкнул Миша. — Но вообще, Саня мировой мужик. Он мне жизнь спас. Дважды. Один раз в Антарктиде, когда нас накрыло, а второй раз, когда я разводился. Он тогда просто приехал, молча поставил ящик коньяка и сидел со мной три дня, пока я смотрел в стену.

— Он тоже из «ваших»? — у меня в голове не складывалось Антарктида плюс ФСБ, хоть убей.

— Да, мы начинали вместе, только он потом ушёл. — Миша замолчал, что-то вспоминая. — У него отец был ФСБшников, так он его до последнего клевал, что Саня всё бросил и в силовики подался. Папы не стало, сразу после трагедии во льдах, вот он и ушёл учиться в академию ФСБ. А дальше тебе будет не интересно.

Я притихла. За лёгким тоном скрывалась бездна, в которую я боялась заглядывать. История их дружбы была написана уж точно не чернилами.

Машина вдруг начала замедляться. Мы были посреди «нигде». Вокруг стена чёрного леса, ели, согнувшиеся под тяжестью снега, и узкая белая лента дороги, уходящая в бесконечность.

— Ты чего? — насторожилась я. — Сломались? Или нам нужно отстреливаться от волков?

Миша свернул на обочину, где снега было по колено, и заглушил двигатель.

— Выходи, — коротко бросил он, отстёгивая ремень.

— Лебедев, если ты решил меня здесь убить и закопать, то учти, я буду являться тебе во сне и из того света изводить, — попыталась отшутиться я, но сердце пропустило удар. Не от страха. От предвкушения.

— Выходи, Марин. Не бойся.

Я открыла дверь. Морозный воздух обжёг лицо, мгновенно выбив из лёгких запах тёплой кожи салона. Я спрыгнула в сугроб, провалившись почти по край сапог. Хорошо хоть, что я в брюках, а не в юбке.

Миша уже стоял у капота. Вокруг нас была настоящая ночь. Не та, городская, разбавленная фонарями и вывесками, а первобытная. Небо над головой было таким высоким и звёздным, что кружилась голова. Казалось, протяни руку и наберёшь горсть ледяных алмазов.

Миша подошёл ко мне сзади и обнял, укутывая в полы своей куртки. Его тепло окутало меня, как пуховое одеяло.

— Слушай, — шепнул он мне на ухо.

— Что