Яблоки и змеи - Мария Ныркова

неровностей стекла, от ветра, от времени, но работал все по тому же циклу: три минуты светит, две минуты нет. Сестры как-то специально засекли время и вычислили закономерность.

Теперь они улеглись рядом впервые за много-много лет, никто из них не хотел подсчитывать точно. Перебирание постелей, неудобных подушек, растяжений в области шеи, засохших слюнно-слюдяных дорожек из расслабленного рта, чутких снов и нечутких, снов с подругами на ночевке и с парнями, в которых были влюблены, снов в одиночку и снов в обнимку – как их было много, невозможно много, и, как задумаешься, окажется вдруг, что ты и не знала никогда, что жизнь твоя почти наполовину состоит из снов. Хотя это вроде бы общеизвестный факт, но его не примеряешь на себя, а стоит примерить. И вот – очередной сон сейчас. Сон предсонья, когда позволяешь себе пустоту и в нее приходит что-то.

Они и в детстве редко спали на одной кровати. В комнате стояло две, одна слева от окна, вторая справа. Они даже как-то построили хлипкую ширму. Ставили ее посреди комнаты, только бы друг друга не видеть. Но довольно быстро одна из сестер начинала из-за нее выглядывать, проверяя, что там делает другая. Сначала макушкой, одним глазом, вторым, потом нос высовывался, потом вся голова, а потом ширму убирали. Ее так часто раскладывали и складывали, что она быстро расшаталась и развалилась. Чинить не стали.

Все равно, с ширмой или без, они терпеть не могли спать рядом с тех пор, как Насте исполнилось двенадцать и у нее начались месячные. Тогда они с Дашей уснули в обнимку, а проснулись обе в луже крови и визжа стали звать на помощь, уверенные, что их проткнул ножом какой-нибудь убийца из сериала «Возвращение Мухтара». Насте было больно, и за несколько секунд, пока она бежала в соседнюю комнату, она мысленно успела подготовиться к смерти от неведомого ранения. Мать уже шла ей на встречу по узкому коридору, а когда увидела окровавленную розовую пижаму дочери, криком приказала ей умолкнуть и спрятала ее в ванной как-то заговорчески. Перепуганная Даша подслушивала, прислонив ухо к дверной щелке, но было не разобрать.

Вышла Настя вымытая, но зареванная. Пока она надевала свежую пижаму, Даша внимательно смотрела, потирая кровавые разводы на своих штанах, и ждала объяснений. Она успела заметить, что трусы Насти вспухли, как будто она что-то в них засунула, но сестра оделась очень быстро, не дав рассмотреть.

– А ты чего сидишь, иди кидай пижаму в стирку! – приказала мама.

– А чего… чего это?

– Ничего! Настя у нас описалась!

– Как описалась? Кровью?

– Ну да, кровью. Много сладкого съела вчера. И с тобой так же будет, если конфеты будешь жрать без спроса!

– Каждый месяц! – выпалила Настя, сотрясшись в глубоком рыдании.

Она прекрасно помнила и сейчас, каким несправедливым показалось ей это неожиданное жизненное изменение. Каждый месяц еще и по пять дней или даже по семь. Это как целые каникулы. И еще то, что Даше рассказывать было нельзя, потому что она еще маленькая. Конечно, Настя все равно расскажет, когда мама уйдет, и Даша больше никогда не ляжет спать с ней в обнимку. Даша скажет «фу» и еще четыре года будет свято уверена в том, что такого позора с ней никогда не случится.

Настя вздрогнула, ощутив, что Даша ворочается. Она отодвинулась поближе к краю дивана и уперлась лбом в ворсистый подлокотник.

– Ты спишь?

– Нет. А ты?

– Тоже нет.

– Не могу уснуть.

– Почему?

– Да странно просто.

– Да, есть такое.

Почему, когда уезжаешь из дома, оказывается, что ты нормальная? А когда возвращаешься, даже и на день, как будто с ума сходишь? Я переступаю порог, и моя бойкая память так болезненно и сонно превращается в скомканное чувство настоящего. Исчезло все, что вне стен с бежевыми обоями, пыльных и жухлых гирлянд на люстре в коридоре, зеркал с оползающим серебром, липкого линолеума в странную объемную звезду.

Я навечно в этом доме, обреченная помнить самые уродливые искажения собственной души. Я иду и пытаюсь все выпрямить, выровнять, пригладить, и получается. Но как только приедешь, увидишь сестру с ее способностью бесконечно и приторно любить, так и хочется облевать ковер на полу в зале. Как в пятнадцать лет. Чтобы запах впитался в обои, ветки и листья нелепых полудохлых цветов, и в коробки с нитками для вязания, и в покрывала с оленями на креслах и диване. Чтобы никогда и никто не вспомнил обо мне ничего, кроме этого запаха. Чтобы никто ни о чем не догадался.

никто ничего никогда нигде никому никто ничто ни не

– Я прекрасно понимаю, почему ты так себя ведешь.

– Да ладно?

– Но и ты пойми меня. Разве у тебя есть человек ближе меня?

– Мне любой человек ближе тебя.

– Даже сейчас?

Сестра была в нелепой плюшевой пижаме. Она лежала к ней спиной, но так близко. Даша сжалась, скомкалась. Да, даже сейчас.

– Ты же уже взрослая. К чему продолжать в свои двадцать пять лет тянуть это подростковое ребячество, глупый и неуместный протест?

Даша не отвечала.

– Никто тебя не заставляет себе как-то становиться на горло или отказываться от чего-то…

– От чего мне отказываться, если у меня ни хуя нет?

– И даже из этого «ни хуя» ты умудряешься смастерить трагедию. Или какую-нибудь дебильную картину. Рисуй, пожалуйста! Только когда опять будет не хватать на жратву, не надо мне написывать, ладно?

– Как только мама уходит, ты сразу становишься не такая уж и добрая, да?

Настя повернулась на другой бок и оказалась с Дашей лицом к лицу. Закрытые глаза были напряжены, по векам пробегала рябь. Она сжимала их, не давала им распахнуться. От этого в насильственной темноте ей мерещились цветные сосудистые всполохи, неясные и шаткие пятна спектра. Насте вспомнилось, как однажды, давным-давно она уже видела Дашу такой – близкой и испуганной, душащей себя собственными мыслями, собственными мышцами.

Даше тогда было пять, а Насте целых десять лет. У нее уже были подруги не только из школы, но и из танцевального кружка. Они часто заходили к ней в гости играть в настольную игру, которая называлась «Жизнь». В этой игре нужно было провести персонажей от рождения до смерти, наполнив их бытие всеми обязательными атрибутами: хобби, друзьями, работой, супругами, детьми, имуществом, питомцами. Выборы делались по броску кубика. Кому-то могли не достаться дети, а кому-то – попасться уродливый дом. Вся суть игры сводилась к сравнению: у кого же получилось устроить жизнь своих