Зыбкая почва - Клэр Фуллер

— Думаю, нам пора, — сказала миссис Роусон. — Не будем вас отвлекать.

Ее голос звучал механически, и на Джини она не смотрела — только на мужа.

В дверях Роусон обернулся:

— Вы дадите мне знать насчет похорон и поминок?

Джини не ответила, и он вышел вслед за женой.

Закрыв дверь, Джини подошла к кухонному окну. Ее не заботило, заметят ли Роусоны, что она наблюдает за ними. Жена села за руль «лендровера», и еще до того, как она завела мотор, Джини услышала ее крики. Миссис Роусон резкими короткими рывками выехала с подъездной дорожки, и машина с ревом помчалась в сторону фермы.

Подходя к коттеджу, Джулиус услышал, как Джини поет под гитару. Прижавшись ухом к двери, он разобрал начало песни «Полли Вон»[10]: «Расскажу о судьбе я стрелка одного…». Он не был удивлен: хорошо ли, плохо ли шли дела — у них всегда звучала музыка. Вставив ключ в замочную скважину, он замер: совсем недавно он услышал бы не только гитару, но еще и банджо, и голос матери. Теперь — только голос Джини.

После долгой прогулки кухонное тепло — густое и душное — показалось ему неприятным. Джини сидела на стуле с гитарой на коленях. Она такая крошечная, подумал он, как ребенок. Джини перестала играть и взглянула на него с отчаянной надеждой, словно он мог сказать, что это ошибка, мать жива и все будет по-прежнему. Он не мог придумать ничего, что принесло бы ей утешение, и сказал, просто чтобы нарушить тишину:

— Снег почти растаял. Но все же довольно холодно.

Он погладил Мод, поднявшуюся ему навстречу, почесал ее за ушами.

Джини отложила гитару, и у него возникло дурное предчувствие. Но она молчала.

— Значит, доктор приходил? — спросил Джулиус. Он видел на дорожке следы колес большой машины.

— Доктор говорит — это инсульт. Она умерла от инсульта. Не от падения. Я ходила в амбулаторию, и Бриджет сказала, что у нее было два микроинсульта. Или даже больше. Не знаю. Просто не могу поверить, что она нам не говорила. В общем, доктор сказал, что она умерла от инсульта.

Джулиус выдвинул стул и сел.

— Господи.

Он снова и снова спрашивал себя, была ли мать жива еще некоторое время, когда лежала на кухонном полу, и могла ли остаться в живых, если бы он спустился, как только услышал грохот. Он понимал, что Джини думает о том же, он видел это по ее лицу. Он знал ее лицо, знал, о чем она думает, всегда знал.

Они сидели молча, не глядя друг на друга, пытаясь осознать, что рядом, в соседней комнате, лежит покойная мать. Джулиус, не расшнуровывая, стянул рабочие ботинки и вспомнил, что мать всегда просила его не поступать так, говорила, что обувь от этого портится, а где взять деньги на новую пару? Он снял носки с дырой на пятке и помассировал ступни, занывшие от долгой ходьбы.

— Я ничего не приготовила к чаю. Я об этом даже не подумала.

Джини встала. Еда всегда была готова к его возвращению с работы; Дот или Джини раскладывали ее по тарелкам, когда он входил в дом. Так было каждый день его жизни, кроме этого.

— Посиди. Не переживай насчет чая, — сказал он, и в животе у него заурчало, да так громко, что Джини услышала и улыбнулась, а он засмеялся, и это разрядило атмосферу.

Джини села, снова положила гитару на колени и взяла несколько аккордов, привычно перебирая струны пальцами.

— Ты все-таки поработал в той ванной? — спросила она.

Джулиус знал, что на самом деле она хотела спросить про деньги, но ни за что не сделала бы этого напрямую. Всегда эти чертовы деньги. Он скомкал носки в шарик и швырнул его Мод, которая, раскинув лапы, валялась на диване. Слегка повернув голову, она проворно схватила шарик зубами, но тут же выпустила и снова задремала.

Он привел эту собаку год назад — хотел сделать Джини сюрприз. Незадолго до этого они поспорили из-за какой-то ерунды (а споры у них случались крайне редко) — теперь он уже не мог вспомнить, с чего все началось. Дот тогда не было дома, она пошла в деревню или еще куда-то, и Джулиус заявил Джини, что в один прекрасный день он, черт побери, свалит отсюда. Например, когда мать умрет… или еще когда-нибудь. Ему надоело здесь жить и вечно волноваться за сестру — почему он вообще должен это делать? В ответ она крикнула, мол, убирайся, я в тебе не нуждаюсь. И он прошипел сквозь зубы:

— Вот когда-нибудь вернешься с огорода, а меня и след простыл.

В течение нескольких последующих дней они были очень предупредительны друг с другом, как будто боялись разбередить раны, нанесенные этими словами. Мать то и дело спрашивала, что случилось, пока он в конце концов не огрызнулся:

— Хватит, мам!

А через неделю он, работая на Крейга, оказался в собачьем питомнике, миль за десять отсюда, — надо было проложить водопроводные трубы от дома к вольерам. Работенка оказалась не из приятных: слишком много собачьих какашек и собачьего лая. Мод сидела в вольере одна: она гавкала, переворачивала миску с водой, наступала в собственное дерьмо. Джулиус слышал, что ее собираются усыпить: купившие ее люди понятия не имели о дрессировке собак, не смогли с ней справиться и вернули в питомник. Заводчик сказал, что она своенравная и кусачая, а перевоспитывать уже поздно. Когда Джулиус привел ее в коттедж, мать сказала:

— Больше никаких собак!

Но в тот раз Джини с Джулиусом настояли на своем.

Между тем Джини спросила:

— Как все прошло?

— Нормально, — ответил Джулиус. — Затащили ванну наверх. Вчетвером. Чертовски тяжелая. Сколько лет я выносил эти жуткие штуковины, а теперь все захотели поставить их обратно.

Джини продолжала негромко наигрывать на гитаре, а у него снова заурчало в животе.

— Я узнал насчет похорон, — сказал он. — Взял у Крейга телефон, позвонил агенту.

— И как?

— Боже! — Он провел ладонью по волосам. — Все это дико дорого. Тысячи какие-то. По телефону они вообще не хотели говорить о ценах: вздыхали и мямлили, пытаясь заставить меня записаться на прием и приехать посмотреть гробы. «Мы так сочувствуем вашей потере» и прочая чушь. На самом деле они просто хотят вытянуть из нас деньги. Говорят, есть какой-то социальный фонд, но для этого нужно уже получать пособие.

— Тысячи? — переспросила Джини.

— Помнишь, несколько лет назад мы обсуждали, как бы мы хотели быть похороненными? —