Кит - Чхон Мёнгван

этом свете, оказался пар, поднимающийся из гниющей кучи, пусть тепло это тут же рассеивалось колючим ветром, леденящим кожу. Она закопалась в листья по самую шею, лишь голова торчала наружу, и никто бы не различил, то ли ее маленькое тельце превратилось в кучу с перегноем, то ли куча стала ребенком.

Неизвестно, сколько прошло времени, но незаметно провалившаяся в сон девочка очнулась от сладковатого запаха, щекотавшего ноздри, и, сама не понимая, что делает, вылезла из кучи и, ведомая манящим запахом, доплелась до кухни, где работала мать. Кухарка пришла в ужас, когда дочь, измазанная жидким навозом, предстала перед ней, и закричала, что хозяева выгонят ее, если увидят такое, и замахнулась кочергой. Огромные глаза несмышленого ребенка наполнились слезами. Посмотрев в эти глаза, кухарка снова вспомнила дурачка. В этот миг она поймала себя на мысли, что жалеет свою дочь. Она усадила ее перед топкой и, зачерпнув полную чашку горячего сладкого навара, подала ей. Девочка жадно прильнула к чашке и, не ощущая боли от обожженного неба, выпила все до последней капли и тщательно вылизала дно. От тепла ее окоченевшее от холода тело стало понемногу оттаивать, распространяя запах навоза. Кухарка разожгла другой очаг и поставила на него котел с водой. Пока вода нагревалась, сидевшая скорчившись девочка задремала. Глядя сверху на спящую дочь, кухарка вдруг почувствовала, как защипало в носу; жалость проснулась в ней, и она подумала, что зря так плохо относилась к своему ребенку.

Вскоре вода закипела, и женщина, наполнив большую кадку для мытья, разбудила дочь и сняла с нее всю одежду, пропитанную навозом. На худющем, как кочерга, тельце не было живого места от синяков и следов от розог. Кухарка осознала, насколько бессердечной она была все это время, и снова в груди кольнуло от ощущения вины. Собравшись мыть девочку, она велела ей залезть в кадку, однако, неизвестно почему, та отказалась наотрез. Невиданное дело: дочь впервые воспротивилась! В кои-то веки кухарка намеревалась сыграть роль матери, а ребенок не дал, не послушался, и ее охватило зло. Высоко подняв прут, служивший кочергой, она закричала девочке, свирепо вращая глазами, что отлупит ее, если та тут же не сядет в кадку. И тогда дочь, упорно не желая этого делать, вдруг округлила глаза и закричала:

— Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!

Мгновенье — и кухарка, сама не ведая, что делает, ткнула прутом, на конце которого еще тлел огонек, прямо в левый глаз дочери. Все ненадолго вспыхнувшие теплые чувства к ребенку исчезли, и женщина вновь стала бессердечной. Глядя, как льется кровь между пальцев девочки, которая плакала от боли, держась за глаз, она изрекла, помешивая сладкую патоку:

— Приперлась сюда, дрянь такая! Кто тебя звал? Где тебе сказали быть? Если сейчас же не уйдешь, тут же брошу в топку!

В топке трещали разгоревшиеся докрасна сосновые поленья.

Потерявшей глаз дочке исполнилось двенадцать лет, когда в деревне началось строительство железной дороги. И то ли пословица, что даже у лаптя есть пара, только сейчас решила оправдать себя, то ли Господь, хоть и поздновато, но вспомнил о кухарке, но случилось так, что в комнату к ней по ночам, прячась от людских глаз, стал наведываться некий мужчина, рубивший лес. Он оказался рябым: черное лицо было все изрыто глубокими оспинами. Скоро во всей деревне стали перешептываться, что стоит только взглянуть, как она покачивает бедрами, сразу становится ясно, в чем дело. Однако кухарку это совсем не волновало. Ее грубая, как кора дерева, кожа приобрела блеск, словно скорлупа только что снесенного яйца, а глаза, и без того узкие, вообще превратились в щелочки. Это был закон любви.

Закончив работу, женщина неслась домой, насильно укладывала дочь в постель, снимала юбку и, забравшись под одеяло, ждала своего рябого. Может быть, это время было самым счастливым временем в жизни кухарки, однако ее проклятая судьба не давала ей долгого счастья.

Однажды, задержавшись на работе и вернувшись домой поздно, она услышала странные звуки, раздававшиеся из комнаты. Заглянув в щель, она увидела лежащих под одним одеялом голого рябого мужика и свою дочь. Войдя на кухню, кухарка закрыла рот ладонью и разрыдалась, кляня свою несчастную долю. Однако стенания продолжались недолго. Зажав в руке кухонный нож, она тихо прокралась в комнату. Не подозревая, что хозяйка вернулась домой, рябой продолжал ерзать на худом теле дочери. Лежащая под мужчиной девочка заметила мать и от страха широко раскрыла единственный глаз. Кухарка приложила палец к губам, показывая, чтобы она не выдавала ее. Затем подкралась сзади и, выбрав место на широкой спине рябого, прицелилась и с силой воткнула нож. Лезвие в одно мгновенье пронзило легкие, раздался свист, как будто из горла вырвался ветер. Вцепившись двумя руками в нож, вошедший в тело наполовину, кухарка вдавливала его все глубже, пока не воткнула по самую рукоятку. Рябой, не успев даже вскрикнуть, лишь дернулся от судорог и обмяк на теле девочки. А она, вся в крови, льющейся изо рта насильника, застыла на месте и только тряслась мелкой дрожью, не в силах произнести ни одного слова. Кухарка отбросила нож в сторону и сказала:

— И чего уставилась-то, дрянь ты эдакая? Так и спать собираешься, а это кто будет убирать?

В ту же ночь мать и дочь завернули труп рябого в соломенную подстилку и закопали рядом с железной дорогой.

Девочка думала, что мать и ее скоро убьет. Охваченная страхом, она уже решилась потихоньку сбежать куда-нибудь, однако этого делать не пришлось. На следующий день после убийства рябого кухарка направилась в землянку к уже стареющему мужчине, который в широком ущелье за деревней разводил пчел. Этот пасечник по всей стране искал источники нектара и, начав свой путь ранней весной с самого юга страны, заканчивал его поздней осенью в северных провинциях. Каждый год в мае он прибывал в Пхёндэ, где в ущелье среди пышно цветущих медоносных цветков леспедецы и японского каштана выкапывал землянку, около полумесяца собирал мед и затем отправлялся дальше.

Явившись к этому человеку, кухарка предложила сделку, и заключалась она в обмене дочери на пять горшков меда. При этом поставила такое условие: он завтра же вместе с дочкой покидает деревню и до самой смерти больше здесь не появляется.

Пасечник посмотрел на нее с удивлением и спросил:

— А что твой ребенок умеет делать?

Кухарка ответила проникновенно, глядя на то, что находилось ниже пояса тщедушного мужчины:

— Можете заставить ее готовить, стирать и вообще можете заставить делать все, что