Дилемма Кантора - Карл Джерасси

— Самые известные произведения Берга — две его оперы, "Воццек" и "Лулу". Вы их когда-нибудь слышали? — Ах, не слышала. — Была ли Селестина когда-нибудь в опере? — Ах, не была. — Вам стоит увидеть Лулу. Тип характера, который почти убеждает вас в том, что некоторые человеческие женщины выделяют феромоны. Вот что я тебе скажу, Селестина, — она даже не заметила, как он перешёл на "ты", — я живу всего в пятнадцати минутах отсюда. Давай заглянем ко мне домой после концерта, выпьем кофе, и я поставлю тебе последний акт Лулу, ту часть, в которой её убивает Джек Потрошитель. У меня есть новейшая запись, там дирижирует Булеза, с Терезой Стратас в главной роли. — Селестина была впечатлена Грэмом и его домом: ультрасовременная мебель, книги, гравюры художников, о которых она слышала, разговор, элегантность и остроумие этого мужчины. Через час Луфкин отвёз её домой.

Он выдержал паузу в пару недель, прежде чем однажды утром позвонил ей.

— Селестина? Это Грэм Лафкин. Надеюсь, я тебя не разбудил? — Узнав, что она только что закончила упражнения по поднятию тяжестей, он спросил: — Поднятие тяжестей? Вот почему ты в такой прекрасной форме. Ты делаешь это каждое утро?

— За исключением тех случаев, когда у меня с восьми занятия, — ответила она.

— Какого цвета костюм ты носишь, когда поднимаешь тяжести? — Селестина посмотрела на свою обнажённую блестящую грудь, и капли пота, скатывающиеся по животу.

— О, просто цвет кожи.

— Как насчёт того, чтобы поужинать со мной у меня дома в эту субботу? Я сносно готовлю и могу быть занимательным хозяином.

— Я это уже знаю, — сказала она.

— Ты придёшь?

— Конечно. Почему бы и нет?

Роман Грэма Лафкина и Селестин Прайс длился почти год. За все это время Селестина не посмотрела ни на одного другого мужчину. Луфкин никогда не требовал от неё моногамии, и она понятия не имела, спал ли он с другими женщинами. Ночей, а иногда и выходных — например, когда он взял её в Нью-Йорк на её первую оперу — было вполне достаточно. Она чувствовала, что качество общения с ним — как интеллектуальное, так и сексуальное — намного превосходило то, что могли предложить ей её сверстники. В конце третьего года обучения в Хопкинсе она почувствовала, что готова приступить к работе над докторской диссертацией.

И Грэм, и Селестина были единодушны в том, что их сексуальная близость исключает любую возможность профессиональных отношений. Однако это не помешало Лафкину дать ей совет по выбору руководителя: — Я знаю, что любой на твоём факультете скажет тебе: работай с одним из ведущих профессоров. — Он говорил с грубоватой краткостью самоуверенного человека, — у них больше денег, более крупные исследовательские группы, и зачастую они ведут сразу несколько исследований. — Обыгрывая пистолет со взведённым курком, он направил на Селестину правый указательный палец. — Будучи начинающим аспирантом, ты, скорее всего, будешь маленькой рыбкой в довольно большом пруду. Не отвергай сразу мысль о работе с молодым энергичным доцентом, который все ещё будет работать в лаборатории. Она скорее всего… — Она?

— Да, она. У меня есть для тебя кое-кто на примете — Джин Ардли. Она работает доцентом всего два года, но у неё отличный опыт. Получила докторскую степень по органической химии с другой женщиной в Брауне, а затем два постдока. — Лафкин перешёл на свой обычный стиль преподавателя, полный авторитета и пересыщенный деталями. — Одна позиция в Институте Солка в лаборатории Гиймена по пептидам (он получил Нобелевскую премию за исследования гормонов гипоталамуса) и ещё пара лет в Техасе с Роллером. Помнишь, он физиолог насекомых, открывший первый ювенильный гормон.

— Откуда ты так много о ней знаешь? Я почти не встречала её в нашем отделе. — Он пренебрежительно пожал плечами.

— Химия — это большой факультет. Я даже не знаю всех преподавателей бакалавриата. — Селестина с любопытством посмотрела на него.

— Она случайно не..

— Селли! Не говори так! — Лафкин не улыбался.

— Извини.

— Я немного знаком с ней лично, потому что она приходила ко мне за техническим советом. Она начинает чертовски интересное направление исследований, которое должно подойти такому химику, как ты, с серьёзными биологическими амбициями. — Лафкин поймал её взгляд, прежде чем продолжить, — с таким же успехом ты могла бы найти женщину-образец для подражания в аспирантуре и узнать, как ей это удалось. Каковы затраты. Как относятся к ней её коллеги-мужчины, — он указал на себя. — В академической химии все ещё так мало женщин, что ты вряд ли найдёшь хоть одну на постдоке. — Селестина наклонилась вперёд: — Так ты нашёл своего руководителя для докторской? Кто-нибудь провёл с тобой рекламную акцию…

— Рекламную акцию? — Лафкин начал расхаживать взад и вперёд. — Это то, что ты думаешь? Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь дал мне серьёзный совет по поводу профессоров кафедры, когда я приехал в качестве подающего надежды аспиранта. Нет, я делал это обычным способом: ходил приценивался, встречался с преподавателями и смотрел, кто из них покажется мне приятнее всего. Проблема в том, что во время таких интервью они обычно ведут себя наилучшим образом. Лишь немногие студенты осознают, что выбор руководителя докторской, вероятно, является единственным самым важным решением, которое они принимают, когда начинают свою дипломную работу. Это действительно похоже на то, как сирота выбирает себе нового отца.

— Разве ты не должен был сказать "маму"?

— Не обижай отцов, Селли. Кроме того, когда я поступал в докторантуру, на нашем факультете не было матерей.

5

Они не виделись больше полугода. Ни разу с того завтрака, когда после особенно страстного и затянувшегося утра Лафкин сказал будто между делом: — Селли, моя любимая, я не думаю, что нам стоит больше видеться. По крайней мере, не так, — он сделал всеобъемлющий жест рукой. — То, что началось как радостный роман между двумя взрослыми людьми, стало сложным.

— Сложным? — Она выглядела поражённой. — Что ты имеешь в виду?

— Я уже на пути к тому, чтобы влюбиться в тебя.

— И что в этом сложного?

— Я примерно на тридцать лет старше тебя.

— Тридцать пять, если быть точным.

— Ты права, Селли, тридцать пять. Вот в двух словах: когда ты достигнешь преклонного возраста тридцати пяти лет, мне будет семьдесят.

— Не глупи, Грэм. — Она никогда раньше не называла его Грэм. — Когда мне исполнится семьдесят, тебе будет сто пять.

Лафкин перегнулся через стол и поцеловал её в лоб. — Ты моя драгоценность. Ты можешь подумать, что я сошёл