Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

обрюзгший Мстислав Ильич, а просто Славик жил в коммунальной квартире и работал в редакции крупного литературного журнала. Жаль, что древние греки не придумали музу журналистики: Славик творил явно под её благосклонным взором. Он был, что называется, подающим большие надежды и восходящей звездой эссеистики. Старшие коллеги отмечали его литой «римский» слог и деликатную манеру повествования, наперебой хвалили и каламбурили, что «Слава составит славу отечественной журналистики».

Был среди его знакомых некий Марк Эльдарович Роскин. Вот с него-то, пожалуй, и началась вся эта история.

Это был приземистый, добродушный толстячок с настоящим брабантским брюшком. Славик за глаза даже называл его Ламме Гудзаком — так разительно было сходство Роскина с неунывающим героем Костера. Прибавьте к этому карие весёлые глазки, пухлую инжирину носа, толстые щёки, усыпанные веснушками, и перед вами истинный маленький фламандец. И только волосы, некогда рыжеватые и густые, стали сейчас снежно-белыми и лёгкими, как пух. Они не поредели, но словно утратили былую плотность и теперь трепетали от каждого порыва ветра. Это придавало облику толстячка воздушность, и, глядя на него, хотелось улыбаться. Марк Эльдарович излучал радость, хорошее настроение, а такие люди — редкость во все времена.

Помимо внешности и жизнелюбия он обладал ещё одним потрясающим даром — умел великолепно, обаятельно и живо рассказывать о людях, с которыми его свела судьба. Этот дар, пожалуй, был особенно ценным для Славика. Именно в таких феерических, полных искренней любви рассказах черпал он материалы для своих эссе. И, надо признаться, никогда не забывал поблагодарить старика. А тот…

Тот прямо расцветал от похвал и сыпал, бросал, кидал к перу Славика роскошные букеты своего вдохновения. Рассказчиком Роскин был отменным, под стать Ираклию Андроникову, чьё мастерство стало легендой.

Заводил он, к примеру, разговор о какой-то давно умершей актрисе:

— Ах! — вначале следовал полувздох-полупауза, и маленькие глаза прикрывались, веки подрагивали. Перед внутренним взором рассказчика, вероятно, возникала героиня самозабвенного монолога.

Затем откуда-то из глубин серого пиджачка к слушателю вытягивалась пухленькая ладошка лодочкой. Она выражала безмерную скорбь по поводу рано ушедшего таланта.

— Дорогой мой! — пауза, наконец, прерывалась. — Если бы вы только знали, что эта была за женщина! Колдовство, магия, богиня! Любые эпитеты будут жалки! Человеческий язык груб и тёмен, в нём нет слов, чтобы описать её! Она была музыкой, феей света, чудом! Каждый жест её был лучезарен, походка летящей, голос волшебным. Когда она играла Джульетту!.. Боже! В 42 года играть Джульетту и сделать так, чтобы зритель поверил в твою невинность, чистоту, прелесть, в твои 14 лет! Чтобы он забыл о морщинках на твоем лице и уже не девической талии! Что это? — Марк Эльдарович подпрыгивал на толстеньких ножках и всплёскивал руками. — Что это, я вас спрашиваю? Что это как не дар Божий, великий талант? А сколько грации, обаяния, изящества, ах!

И из глаз Ламме Гудзака лились непритворные слёзы. В эти секунды Славик думал, что надпись «незабвенным» на лентах к похоронным венкам не только красивые слова и что есть люди, в памяти которых любимые люди всегда живы.

И так же волшебно и «вкусно» Марк Эльдарович умел «обставить» любое своё повествование. Если он говорил об известном поваре, то от названий блюд, казалось, исходил аромат и слушатель нетерпеливо сглатывал слюну. Если о музыке, то в голосе его плакала скрипка и глухо звучал тромбон. Он не рассказывал, а разворачивал действие, как разворачивают военные знамёна и начинают наступление. Победителем в этой войне был неизменно он, а побеждённый чувствовал себя счастливейшим из смертных. Где и когда ещё удастся услышать столь вдохновенные речи?!

Иногда старик утомлялся и начинал рассказывать о том, как во время его юности одевались женщины, какой трамвай шёл от Шестнадцатой Завокзальной к центру города и какой на балконах рос виноград — сорт «дамские пальчики», «такой же нежный и вкусный, как они!» При этих словах он подмигивал Славику, но тому вдруг становилось грустно. А отчего, он и сам не знал. Вероятнее всего, всё дело было в белых пуховых волосах Ламме Гудзака. Они были похожи на облако и так не вязались с земным жизнелюбием их хозяина. И в эти минуты пронзала мысль: недолго ещё упиваться роскошью живого рассказа, надо ловить бесценные мгновения!

— Тома-а-а, — кричал старик жене. — Томочка, чаю бы нам! — голос сразу становился визгливым: так старик уравновешивал полёт вдохновения с обыденностью.

Появлялась Тамара Ефимовна, худенькая, очень белокожая женщина. Она сосредоточенно несла перед собой поднос с чаем и печеньями, и в каждом её движении была забота и тревога: всё ли в порядке, хорошо ли её неугомонному Ламме?

Но Ламме был доволен, он витиевато и изысканно благодарил её, и она так же церемонно отвечала, чуть склонив голову набок. И Славику казалось, что всё в этом доме подчинено законам какой-то неведомой пьесы, и она не прискучивает ни исполнителям, ни зрителям.

Однажды старик так воодушевленно рассказывал о каком-то поэте, что Славика осенила идея.

— А что, если вы сами напишете о нём воспоминания?! Правда, Марк Эльдарович! В декабре юбилей со дня его рождения, журнал отметит это непременно. Напишите, это будет, так сказать, материал из первых рук. Одно дело — кто-то другой пишет о нём с ваших слов, а другое дело вы — современник, личный знакомый. Это же здорово!

— Во-первых, не кто-то, а вы, Славушка, — старик перегнулся вдвое и метнул на него быстрый взгляд. Но в позе его не было угодливости, жалкой в пожилых людях; скорее — почтение с лёгкой хитрецой.

— Вы, вы! — добавил он решительно, и глаза его озорно вспыхнули. — Вы у нас блестящий эссеист, и я буду счастлив, если на моём могильном камне напишут: «Он был другом Мстислава Горчева», а люди будут тихо спрашивать: «Неужели самого Горчева?!» и с уважением озираться на мою пыльную могилу!

— Польщён, — шаркнул ножкой Славик, — но, ради Бога, оставим в покое пыльные могилы, и вернёмся к журналу. Смотрите, Марк Эльдарович, вы уже расстроили жену, она чуть не плачет.

И правда, глаза верной подруги Ламме наливались слезами, а выражение лица становилось совсем детским. Она не могла слышать даже шутливых разговоров о смерти. Обожаемый Марик был для неё всем: мужем, ребёнком, другом. Единственный их сын умер мальчиком в войну, и больше детей у них не было.

— Сам не знает, что городит, — ворчала женщина, — ему только меня бы дразнить.

— Марк Эльдарович, напишите, а? — уже серьёзно просил Славик. — Поверьте, это будет грандиозно с вашим-то талантом. Вы только оформите всё на бумаге, а я передам главному редактору. Я ему