Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

Он запер дверь и вышел на улицу. Ветер по-прежнему гнал по улице листья. Они взлетали, подскакивали, с жестяным треском ударялись об асфальт и бежали, бежали, будто некто невидимый и злой подстёгивал их.

Было холодно и неуютно. Он покрепче запахнул куртку и вдруг почувствовал слабый запах жасмина. Видно, куртка пропиталась им в лавке.

Лёгкая улыбка тронула его губы. И лицо впервые за долгое время стало отдохнувшим и спокойным. Сегодняшний день не прошёл даром. Он был наполнен добром.

А завтра?…

Завтра будет завтра!

«Всё пропаль!»

И обратился я, и видел, что не проворным достаётся успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб, и не у разумных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их. Ибо человек не знает своего времени.

Книга Экклезиаста. Гл. 9. Стих 11

Который раз убеждаюсь в том, что ничто хорошее не повторяется. Впрочем, как и ничто дурное. Если повторяется, то уже в таком изменённом виде, что кажется абсолютно новым и неизведанным.

Во всяком случае прав поэт:

Никогда не возвращайся в прежние места.

Даже если пепелище выглядит вполне

Не найти того, что ищешь, ни тебе ни мне.

Но, что же делать, если настоящее тревожно и неопределённо, а будущее вообще покрыто мраком неведения? Что?

Унывать? Можно, конечно. Причём со смаком, с чувством, с толком, с расстановкой, погружаясь в уныние, как в нежнейшую пену морского прибоя после душного дня.

Но это не выход. Даже из нежнейшей пены хочется когда-нибудь вынырнуть и обтереться досуха полотенцем. Что уж говорить об унынии, разъедающем душу лучше любой кислоты?… Погрузиться недолго, а вот вынырнуть… Коготок увяз — всей птичке пропасть.

Остаётся одно — искать отрады в памяти и верить, что её дворцы и сады, озёра и водопады не осыплются, как замки из песка, от соприкосновения с настоящим. Что только в памяти они будут несокрушимыми и пронизанными розовым светом радости. Видно, так уж устроен человек, что с бесконечным упорством ждёт повторения прекрасных моментов своего прошлого, ждёт неистово, страстно, и прошлое, смягчённое временем, кажется ему пленительней и ближе…

…Июнь 1988 года выдался в моём родном городе дождливым. В небе словно прорвало невидимую плотину, и оно обрушило на землю стены воды. Это в прямом смысле были стены. Дождь падал отвесно густой плотной пеленой, и казалось, что тебя со всех сторон окружает неведомое серое войско. По улицам вместо привычного в это время тополиного пуха неслись потоки. Все канализационные люки были открыты, и возле них вода плескалась бурунами. Асфальт был отмыт дочиста, спутанная сочная трава полегла на землю, как осенью, и цвет её тоже сменился на осенний — буро-серый. В воздухе пахло мокрым металлом, кожей, смятыми листьями, горчицей, валерьянкой и нагретой резиной — от огромных шлангов. Ими откачивали грязную воду из затопленных подвалов домов. Но почему-то все эти запахи, причудливо смешавшись, явили миру один — кислый и неистребимый — запах незрелой алычи. Вероятно, потому что дождь напрочь обил цветы церсиса — излюбленного дерева городских озеленителей. В мае-июне оно выглядело очень нарядным, потому что сплошь покрывалось мелкими розовыми цветами. Казалось, что вдоль дорог стоят сказочные великаны в розовых доспехах. В городе были аллеи, обсаженные одним только церсисом, и гулять по ним было удовольствием — они струили на землю розово-перламутровый свет.

А некоторые особо романтические натуры обрывали пригоршни цветов и старательно разжёвывали их на счастье! И утверждали при этом, что примета такая же верная, как если разжевать на счастье пятилистник сирени. Но в отличие от сирени цветы церсиса не горчили, а отличались приятной кислинкой. И теперь эта же кислинка в громадном объёме ощущалась в воздухе. Дождь нещадно измял маленькие цветы, расшвырял их по земле, исхлестал струями, превратил в розовое месиво, печально всхлипывающее под ногами, отнял и передал воздуху их неповторимый свеже-кислый аромат. «Такова жизнь! — воскликнул бы какой-то доморощенный философ при виде этой картины. — Все мы приходим в мир, чтобы украсить его или защитить, или же отдать ему то, чем владеем». И слова эти были бы, конечно, банально верны.

20 июня побило все рекорды! Сезон дождей в Индии — не шёл ни в какое сравнение с этим днём! Казалось, что Зевс забросил молнии в дальний угол и вооружился огромным брандспойтом. Хохочущая, осатанелая вода низвергалась на землю, и всё, что могло двигаться, попряталось кто куда.

Я, возвращавшаяся с экзамена (они как правило бывают в самое неподходящее время), забежала под какой-то навес. Стена дождя была сплошная, серая, под навесом не было ни одного сухого места, но всё же оставался пятачок, где влаги было чуть меньше. В этом месте над крышей возвышался ещё и кипарис, и его мощная раскидистая крона отражала натиск воды.

— Всё пропаль! — сокрушённо произнес кто-то рядом со мной. — Всё, всё пропаль!

Обернувшись, я увидела… гриб-боровичок. Именно таким мне показался невероятно маленький, почти лилипут, но кряжистый человек со сморщенным, словно печёное яблоко, личиком. На нём были светло-коричневые выцветшие брюки, бежевая рубашка со смешными кисточками-завязками у горла и почти детские сандалии на крохотных ножках. Голову его украшала огромная коричневая соломенная шляпа, что ещё больше усиливало его сходство с грибом. Ни дать ни взять сказочный персонаж из фильма «Морозко».

Боровичок сокрушённо глядел перед собой, горестно разводил ручками, прицокивал и вздыхал.

— Всё, всё пропаль, — бормотал он почему-то на ломаном русском языке и покачивался, как при молитве. Сандалии его при этом издавали странный всхлипывающий звук, словно жаловались на что-то.

Дождь и не думал прекращаться. Временами он чуть слабел, но через минуту с невиданной силой обрушивался вновь. Было ясно, что застряла я под спасительным навесом на час, если не больше.

Боровичок продолжал покачиваться и бормотал что-то теперь уже на родном языке о несправедливости судьбы, посылающей свои блага в неурочный час. Из сбивчивого его монолога я поняла, что он школьный сторож и на него возложены ещё и обязанности по уходу за маленьким пришкольным участком. И что именно теперь, когда дети на каникулах, он решил возделать его так, чтобы в сентябре все — и дети, и учителя — воскликнули: «Чудо!»

— Что пропало? — осторожно поинтересовалась я. Чувствовалось, что боровичок