Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

звериной женской тоской своей учуяла эту его боль по Той, и после Славика наотрез отказалась рожать. Ссылалась на какие-то извечные женские проблемы, на то, что не время ещё, что достаток в семье небольшой, что ребёнок болеет. Всё это была ложь. А правда была в маленькой жалкой мести незаметной женщины другой — Любимой, Яркой, Единственной. И ему, страстно желавшему получить сколок своей любви, и получить его от неё — нелюбимой жены для забытья.

Сын получился полным, мучнисто-бледным, с вечно оттопыренной пухлой нижней губой и странным образом напоминал Пашку Толмачёва. И хоть понимал Анатолий, что сын пошёл в породу жены — был вылитый тесть, но мерещилась в этой игре природы некая злорадная усмешка судьбы. Нет Ариадны, нет медноволосой, нежношерстой Кунички — нет и не будет! А есть студенистая масса Пашки Толмачева с рыбьими глазами! Вот она, твоя кровиночка, всё время перед глазами, и ничего ты с этим не сделаешь. И — вот тебе, вот тебе, вот тебе, сухопарый щёголь Анатолий! — расти его, люби его и тоскуй об Ариадне! Что?! Получил, крас-с-савец?!

А потом сын женился, привёл в дом расторопную, быстроглазую Нину, и Галина как-то сразу сникла. Отныне и сердце сына не принадлежало ей. Поначалу пыталась взять кулинарными талантами, но Нина (даром, что была молода) оказалась хозяйкой отменной. Так и летала по дому: соленья, варенья, блюда всевозможные, торты, пирожки, да не простые, а затейливо украшенные, какими-то бесконечными травками-пряностями сдобренные, так что и за уши от стола не оттащишь! А уж скатерки, салфетки, подушки, свитера, игрушки, вывязанные её руками! «Пульхерия Ивановна», — так однажды в шутку назвал Анатолий невестку за сходство с домовитой гоголевской героиней, но, встретив её недоуменный взгляд, осёкся. Слишком много было молодой, нетерпимой ретивости во взоре Нины, слишком явное — аж полыхали глаза! — желание утвердиться во всём, что непонятно было, как хозяйственные таланты старосветской помещицы осенили эту современную молодую женщину с вечно обгрызенными ногтями.

После рождения близнецов-внуков Галина воспряла, пытаясь быть нужной, но матери с излишком хватало на всё. Расцвела Нина после родов. И энергия била через край. Всё успевала огонь-девка, и этим сводила на нет все старания безответной свекрови. Галина смирилась. Время её маленьких женских отмщений прошло, а в сердце мужа — по-прежнему Ариадна, в сердце сына и в доме — Нина, и для внуков — главные мать и дед. И отец. Впрочем, находила она себе утешение в том, что именно ей выпало стать законной женой Анатолия и создать ему семью. Но утешение было слабым, и всё чаще, вглядываясь ночью в профиль спящего мужа, она с болью и удивлённой завистью думала об Ариадне: «И надо же, как повезло змее!» И отблеск чужого счастья ложился на бледные щёки.

Умерла она так же тихо и незаметно, как жила, за день до своего рождения — 12 февраля. Застилала кровать и вдруг негромко вскрикнула, повалившись на бок. Отказало изработанное сердце.

Нина на поминках расстаралась. Соседи и родственники только и ахали и говорили Анатолию, что дай Бог всякому так пожить и такую невестку-хозяйку иметь в доме и что он, Анатолий, будет за семьёй сына как за каменной стеной. Ну и как водится, желали ему долгих лет, чтоб на внуков глядел-радовался, растил их и был им за деда и за бабку, потому как Ниночка — сирота круглая, детдомовская, и просто счастье, что всякое дело у неё в руках спорится.

Анатолий кланялся, благодарил, а сам думал: «Вот была птица-Галина; из отпущенных ей пятидесяти семи лет, тридцать четыре года прожила со мной, а вроде бы и не была». И вспомнить нечего. Все мысли занимала Ариадна. И может, уже ничего не осталось от той медношерстой куньеглазой чаровницы — оплыла, расползлась, наверное, как квашня, а в сердце живёт она, тех далёких лет, незабвенная. И совестно перед женой недолюбленной — да полно! — никогда не любил, не баловал лаской. Не обижал, правда, но даже и не замечал порой, а ведь была, жила, дышала и никогда не помыслила ни о ком, кроме него. Может, просто любила? Любит же он Ариадну, вернее, уже тот далёкий образ её. Но не верил после ослиного ариадниного: «Нет и нет! Вышла замуж и весь сказ!» — в женскую любовь, не хотел верить. Любить может только Ариадна, смеющаяся Кунйчка его, а если она не любит, то и никто не может.

Через год с небольшим после смерти жены невестка подсела к нему и как бы невзначай уронила:

— Анатолий Львович, мы вот тут что хотели попросить… Славик всё стесняется вам сказать. Мальчики растут, занятий в школе много, а они с нами ютятся в одной комнате. А у вас и комната светлая, и кровати две поместятся, и письменный стол, и полки.

— А мне куда же? — удивлённо спросил свёкор.

— А мы придумали! Знаете, как хорошо будет! Мы кухню перенесём в ванную, а на кухню поставим ваш диван. Вы же всё равно почти всё время на кухне, читаете, тепло здесь. В комнату только спать приходите. Какая вам разница?

— Как это? Погоди, я не понял. Как это: кухню в ванную?

— Да очень просто! На кухне останется только мойка, а газовую плиту и стиралку вынесем в ванную. Я уже с мастером знакомым договорилась, он сделает подводку недорого.

— Готовить в ванной?!

— А что такого? Да не волнуйтесь вы! Все будет тип-топ! Готовлю я, мне это сподручнее. Поставлю что-нибудь, пока кипит-варится, побегу что-нибудь другое делать. А если кто умыться хочет, так можно и на кухне, то есть у вас.

— А купаться?

— Так это потерпеть можно. Как сварю-сготовлю, сразу же можно и мыться.

В проёме двери появился сын. Его лицо и вся большая мешкообразная фигура выражали нерешительность.

— Папа, ну, если честно. Квартиру покупать нет возможности, дети растут, ты сам понимаешь…

— Я, конечно, понимаю, но почему бы не вынести кухню, к примеру, на балкон? Он застеклён, там вполне можно уместить и газовую плиту, и мойку.

— Нет, что вы! — ласково отрезала невестка. — Там у меня шкафы с соленьем-вареньем. Вы же сами их любите, за зиму всё съедается, а куда я все банки-склянки складывать буду? Если бы ещё гараж был, — вздохнула она. — Кстати, Славочка, ты не забыл? В это воскресенье едем на лесополосу. Опята появились. Я хочу намариновать, как вы любите, Анатолий Львович, с гвоздикой и мускатным орехом.

— Нет, я не забыл. Только может, позже поедем? Воскресенье, поспать хочется. В шесть утра тяжело