Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

— Славуня, потом поспишь, сначала запасы надо сделать. Ну, так как же, Анатолий Львович?

— Деда! — в комнату влетели два десятилетних молодца — одинаковых с лица, две веточки, болезненно приросшие к сердцу после Ариадны — внуки Борис и Глеб. — Деда-а-а, куда сегодня пойдём?

— Хорошо. Я согласен. Чем мне помочь вам?

— Ой, нет, спасибо большое, ничего не надо, мы сами всё сделаем. Диван ваш в противоположном мойке углу поставим, там и тепло, и хорошо. Я уже всё обмерила, всё поместится великолепно! Честно, вам там будет удобно! Анатолий Львович, я оладушек яблочных напекла, ваших любимых, идите завтракать!..

И потом он смотрел, как невестка с сыном снимали занавески, перетаскивали их с Галиной книжные полки и раскладной диван на кухню, как после него на паркете и на стене остались сиротливые тёмные пятна, и комната сразу стала нежилой, и голоса отскакивали от пустых стен, словно свет от глаз слепцов…

…И вот теперь снова февраль. И вот уже год как он живёт на кухне. За стеной, в их бывшей с женой комнате, шумят внуки, в ванной на плите что-то скворчит и булькает, немного располневшая, но по-прежнему энергичная невестка бегает по дому и зычным голосом отдаёт команды. И память об Ариадне всё так же приходит к нему в неизменном облике сына, по злорадной усмешке судьбы похожего на ненавистного мужа любимой женщины, где-то живущей в своей тьмутаракани. Живущей ли?… Где ты, Кунйчка?! Как неуютно на сердце…

— Анатолий Львович, вы встаёте? — голос невестки был резким. — Дети умыться хотят, а тут у меня печёнка жарится, отойти не могу!

И в сердце растрава,

И дождик с утра.

Откуда бы, право,

Такая хандра?

О дождик желанный,

Твой шорох — предлог

Душе бесталанной

Всплакнуть под шумок.

— Что? Анатолий Львович, вы меня слышите? Дети умыться хотят! Вы чего там бормочете?

— Я встаю, Нина. Это Верлен. — Чего?

— Ничего, Нина. Встаю, встаю…

Откуда ж кручина

И сердца вдовство?

Хандра без причины

И ни от чего.

Хандра ниоткуда,

Но та и хандра,

Когда не от худа

И не от добра…

Март: Когда я вернусь

Когда я вернусь,

Я пойду в тот единственный дом,

Где с куполом синим не властно соперничать небо,

И ладана запах, как запах приютского хлеба,

Ударит в меня и заплещется в сердце моём —

Когда я вернусь.

О, когда я вернусь!..

Александр Галич

Непонятные сны стали одолевать в последнее время Петра Леонтьевича Страннолюбского. Снилось ему почти всегда одно и то же: квадрат двора-колодца, в котором прошло его детство. По периметру квадрата были протянуты верёвки с вечно сохнущим бельём. У одной стены сидела на лавочке соседка — глухая старуха Роза, у другой — безногий, средних лет инвалид Иннокентий тянул под гитару романс «Изумруд». Вдоль третьей стены молодая мамаша Тамара катала коляску с младенцем. У четвёртой — с выходом на улицу — не было никого. Всё, как обычно, всё, как в детстве, когда Пётр Леонтьевич, тогда ещё краснощёкий, буйнокудрый карапуз в штанишках на лямочках, бегал по двору с мячиком. Сейчас румянец подувял, кудри изрядно поредели, штанишки на лямочках давно сменились респектабельным костюмом и ремнём из настоящей кожи. Исчезла живость в движениях, зато появилась солидность уважаемого пятидесятипятилетнего человека, профессора, доктора химических наук, отца семейства и счастливого деда двухлетнего чуда с хвостиками — внучки Софиньки.

Дом — полная чаша, в семье — идеальный порядок, с женой — лад, на работе — на цыпочках ходят: шутка сказать! — руководитель лаборатории непредельных углеводородов. Одно название чего стоит!

И вот: на тебе! Начал маяться странными снами Пётр Леонтьевич с начала марта. Не помогали ни снотворное, ни усталость на работе, ни сладкая послелюбовная опустошённость. Из ночи в ночь, как заговоренное — старый двор-колодец, старуха Роза с неподвижными, чугунными от многолетней работы руками на коленях, раззявленный щербатый рот инвалида Кеши и монотонное Тамарино: «Котя-котинька, коток, котя-серенький хвосток, приди, котя, ночевать, нашу детоньку качать». Но ленивый Котя, очевидно, запаздывал, потому что младенец ныл на одной ноте и никак не засыпал. И себя — бегающего, подкидывающего мячик — видел Пётр Леонтьевич, и мячик всё норовил выкатиться со двора, а мать кричала:

— Не смей выбегать на улицу! Там машины!

И явственно слышал во сне Пётр Леонтьевич хриплый чародейный Кешин голос:

Нет, ни пурпурный рубин, ни аметист лиловый,

Ни наглой белизной сверкающий алмаз

Не подошли бы так к лучистости суровой

Холодных ваших глаз,

Как этот тонко огранённый,

Хранящий тайну чёрных руд,

Ничьим огнем не опалённый,

Ни в что на свете не влюблённый

Тёмно-зелёный изумруд.

В этом месте профессор всегда вскакивал в холодном поту. Будто душу выворачивал проклятый Кешка, и горько-тревожно сжималось сердце.

— Да что с тобой? — как-то спросила жена. — Которую неделю как заведённый к четырем вскакиваешь. Может, к врачу надо?

— Обойдётся, — махнул рукой Страннолюбский. — Март, переход на весну, организм перестраивается, случается такое.

— Что-то раньше не случалось, — проворчала жена. — Странно как-то.

— Ну, раньше… Раньше и мы с тобой помоложе были, — профессор легонько шлёпнул жену по мягкому месту, но та уже обняла подушку и мерно засопела.

А Страннолюбский до боли в глазах вглядывался в одинокую звезду на сером небе. И снова проваливался в тревожную яму сна.

…Он знал, для кого чародействует, нежно рвёт сердце Кеша. Красавица Глаша, Аглая, зеленоглазая ворожея. Соседка со второго этажа, крепкозубая, смешливая, ладная от пяточек до маковки. Предмет жгучей женской зависти и мужского восторга. «Вертихвостка», — награждали её женщины обидным прозвищем, когда она, поблёскивая крепкими круглыми икрами, поднималась по лестнице к себе. Мужчины выворачивали шеи и прицокивали. Кеше одному позволялось высказывать свой и общий восторг. Он считался вроде как за блаженного.

К Глаше часто ходили гости. Поднимались по шаткой лестнице хромовые сапоги, лакированные остроносые туфли, шевровые ботинки, грубые башмаки, подбитые гвоздями. Петя, приоткрыв рот, смотрел, как исчезает за выщербленным порогом разнообразная обувь, слушал, как дрожат от вихревой «Рио-Риты» стёкла Глашиных окон.

— Малец, варежку-то закрой! — беззлобно скалился Кеша. — Не про нашу честь! Ты ей по боку по