Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

Он ещё раз огляделся и… эх, была не была!

— Эх ты! Животное неблагодарное! — ругался ангел, стаскивая с себя хитон. — Нет, только посмотрите, что он вынуждает меня делать! Вот как мне голым домой лететь?

Голый ангел являл собой зрелище ещё более уставшее и унылое, чем одетый. Худой, с выпирающими костями, он ползал вокруг спящего и пытался перетащить его на расстеленный хитон. Наконец это ему удалось.

Водопроводчик только чмокнул губами, засопел и перевернулся на другой бок. Ангел укрыл его полами хитона и невольно залюбовался на свою работу. Спит пьяница, как спелёнатый младенец в колыбельке, и улыбается непонятно чему. Наверное, видит во сне что-то хорошее. Тепло ему. Ангел это точно знал.

Он осторожно выбрался наружу и задрожал от холода. Валил снег, укутывал собою крыши домов, деревья, мосты, памятники, человеческое горе, страдание, тревоги. Накрывал покоем и безмолвием. Белый — цвет тишины.

«Хорошо, хоть ночь сейчас, — подумал ангел. — Никто не увидит».

Он парил над тихою землёю в холодном январском небе. Где-то высоко горели голубые звёзды, и свет их был ласковым, но таким слабым, что ангел летел почти во тьме. И только догадывался, что до 18-го облака осталось не так много. Мимо с нежным свистом проносились минуты, часы, столетия — ангел давно привык, что у Вечности только одна мера — мгновение.

На 18-м облаке все уже спали. Ангел ощупью нашёл свою кровать и с наслаждением растянулся под одеялом.

«А ноги-то я так и не помыл», — промелькнуло в засыпающем мозгу. И сразу эта мысль сменилась утешительной: «А, ладно, завтра».

Назавтра проспавшийся водопроводчик с пеной у рта доказывал своим друзьям, что не иначе как Провидение Божье вмешалось, потому как он проспал с девяти вечера до самого утра на цементном полу подсобки, ничем не укрытый, а у него не то, что почки, печень, суставы и всякая дребедень не болит, а даже задрипанного насморка нет.

— Хотя, — глубокомысленно заявлял он, подняв кривой указательный палец, это всё «хенетика». Папаша мой тоже не дурак был заложить за воротник, а никакая хворь его не брала. До 87 прожил старик!

Друзья понимающе кивали головами. Против «хенетики» кто ж спорит?!

Ангел, как обычно, спешил по делам. Вместо хитона он завернулся в простыню — на первое время сойдёт. Потом что-нибудь придумает! На складе, вроде, должны быть запасные на крайний случай.

Времени у него было в обрез. Поэтому он чуть-чуть покружился над тесным двором подсобки, послушал хвастливые излияния водопроводчика и улыбнулся: всегда приятно сделать что-нибудь хорошее.

Улыбка его растворилась в воздухе, и только маленькая птица с красным хохолком заметила её. Она беспокойно завертелась на ветке и стряхнула с неё комок снега. Он мягко спланировал прямо на голову водопроводчику, но тот, увлечённый рассказом о вчерашнем сне, ничего не почувствовал.

Ангел полетел дальше. Дел у него было много.

Февраль

Февраль наползал медленно, тягуче, и в этом было что-то болезненное. Не было ни привычных позёмок, ни натужно воющего ветра. Было тихо, но в тишине этой висела странная горечь. Так горько бывает порой деятельным родителям, когда дети успешно строят свою жизнь и уже не нуждаются ни в их помощи, ни в советах. Февраль — огрызок года, последняя ступенька зимы, зажатая между двух великанов — январём и мартом, будто чувствовал свою ущербность и входил украдчиво, бочком, словно извинялся: «Ну, что поделать, порядок такой, я ненадолго, не волнуйтесь, пожалуйста».

С приходом февраля Анатолию Львовичу становилось неуютно. Он не любил это время — ещё не тревоги, но предтечи чего-то тревожного. Часто вспоминалась ему покойница жена, её неслышная походка, неброские черты лица, словно Творец начал работу над её образом, а потом вдруг заскучал или испугался размаха собственной задумки, и оттого облик получился неприметным. Но жена Галина была тихой, и имя в переводе означает «тихая», и, пожалуй, в этой тишине и незаметности было её главное достоинство. Она умела не докучать, раз и навсегда смирившись с тем, что ей никогда не быть главной в сердце мужа, отданному другой женщине. Анатолий Львович и женился-то на ней, чтобы забыть ту, Единственную. Забыть не получилось, и когда Галина окончательно поняла это, то с достоинством замкнулась, неся в себе свою боль, и Анатолий Львович оценил скромное мужество. Так и прожили рядом, но каждый сам по себе, и всегда меж ними была Ариадна, неописуемо яркая, смеющаяся. «Кунйчка», — вспомнил Анатолий Львович шутливое её прозвище. В облике Ариадны действительно было что-то кунье: внимательная роскось миндалевидных глаз, гибкое изящное тело и богатые красно-каштановые волосы.

Он женился на Галине, когда Ариадна внезапно, не объяснившись с ним, вышла замуж за однокурсника Павла Толмачева — одутловатого, рыхлого парня, начинающего лысеть. Кто поймёт женское сердце, да ещё сердце красавицы? Может, боялась, что со временем рядом с щеголеватой броской красотой Анатолия, померкнет её собственная, что не быть ей вечной королевой при герцоге-муже, а наоборот, он станет королём при герцогине-жене?! Анатолий был из тех мужчин, чья красота расцветает со временем, приобретая благородство и утончённость облика. От прапрадеда Анатоллы — какого-то восточного князя — достались Анатолию и имя, и тонкие сухие черты, и порывистость характера, и тёмные неласковые глаза.

Он пытался объясниться с Ариадной, решить всё четко и твёрдо, не веря даже в намёк какого-либо её чувства к Павлу, но и она оказалась твердокаменного замесу. «Нет и нет! Вышла замуж и весь сказ! Будь счастлив и не мешай нам». Воспитывала её тетка по отцу — женщина суровая и немногословная. И от неё не добился Анатолий объяснений. «Оставь их, не мешай», — говорила она, твёрдо глядя в глаза парню, и ни один мускул не дрожал на белом её лице.

А потом Ариадна с благоверным уехали в какую-то тьмутаракань и след их окончательно потерялся. Анатолий к тому времени уже был женат, вскоре родился сын — Славочка, Славик, и Галина всю себя посвятила малышу, надышаться на него не могла. Анатолий был ей благодарен за деликатность и приветливость, за то, что создала ему семью и подарила сына, и старался делать для них всё, что было в его силах. Но медноволосая, темноглазая Ариадна так и лежала, свернувшись куничкой на донышке его сердца, и уютно же было ей в этом живом гнезде!

Уж как хотел, втайне мечтал Анатолий о дочке, чтобы похожа была на Ариадну и нравом, и статью, но Галина словно и не шестым, а каким-то восемнадцатым чувством,