Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

После второй годовщины вдова Страннолюбского отдала дочери стопку старых пластинок.

— Увези ты их, Бога ради, куда подальше. Там все романсы старинные, отец твой их очень любил, а я не могу. Тяжко. Будто с ними и ушел. Не хочу…

Апрель: Байдуковцы[3]

Еще победная сирень не полыхала в пыльных бакинских садах, и низкое южное небо не расцветало огнями салюта. Ещё не заливали лица слёзы радости, не вскидывались руки в едином жесте объятья, не сотрясал весенний воздух ликующий многоголосный крик: «Война кончилааась! Победа!»

Ничего этого не было в конце апреля 45-го, когда комиссованный после тяжёлого ранения в голову, почти потерявший зрение гвардии сержант Миран Салихов отворил калитку своего дома. Рассохшаяся, она едва поддалась под его рукой и жалобно скрипнула: «Где ж ты был, хозяин? Посмотри, в каком я виде: заросла бурьяном, краска с досок облупилась, их давно пора заменить, одни ржавые гвозди торчат».

Да и маленький сад, когда-то любовно возделанный материнскими руками, был угрюмым и тихим. Ноги тонули в сорной траве, она мягко пружинила под сапогами и единственная радовала взор сочным зелёным цветом.

Хотя, какой там взор. На месте левого глаза была тонкая кожа — не смогли спасти эскулапы, второй различал пятна: зелёное — трава, бледно-голубое — небо, темное — землю. Вот ещё пятна — кожаные, тёмно-красные мячики в траве — прошлогодние гранаты. Не собрала их мать, так и остались лежать под деревом.

Миран присел на ступеньку крыльца, закурил. Дом словно замер в ожидании: на хозяина, неторопливо курившего на крыльце, смотрели давно не мытые стёкла окон, грязные занавески, расшатанные двери, ветхие половицы. «Зайдёт, не зайдёт? Затеплит жизнь или пойдёт мыкать доли в другом месте, а мы так и останемся неприкаянными, обрушимся от времени?»

— Миран? Ты ли, сынок?! — от калитки к дому ковыляла соседка Сафьят.

Два цветных пятна: большое синее — платье, маленькое пёстрое — платок на голове, повязанный низко, почти над глазами. Апрельское солнце не чета летнему и оставляет пятна на коже, надо беречься, когда работаешь на воздухе.

— Я, тётя Саф… — Слова его утонули в крике:

— Ай, ай, слава Богу, вернулся, ай, дождалась я тебя, увидели это мои глаза! Ай! Лучше бы мне лишиться глаза, а не тебе, сынок! Но главное — живой, слава Богу! — И мгновенно крик сменился причитанием:

— Не дождалась бедная твоя мать, все дни считала, как получила письмо из госпиталя, что ты домой возвращаешься, все глаза проглядела, на часы смотрела, минуты подгоняла, чтобы дождаться тебя, не сподобил Господь. А как убивалась, бедная, когда узнала, что тебя ранили тяжело, но и плакала, и смеялась, говорила: «Слава Богу, живой, а там выкарабкаемся, лишь бы домой вернулся».

— Когда она? Когда это случилось? — Миран осторожно высвободился из рук соседки.

— В феврале. Сейчас… — Сафьят вытерла лицо уголком платка. — Ох, день не помню, сынок, прости голову дырявую… В конце месяца, кажется. Новая луна сменила старую.

Она болела тяжело, ты знаешь. Сердце больное и ноги. Врач к ней приходила, хорошая такая женщина, грамотная, говорила, что-то с сосудами, я не поняла, что, но лекарства мы ей покупали, все соседи покупали, мы её не оставляли ни на один день. В последний месяц ходить не могла, лежала и кровать попросила перенести, чтобы калитка из окна была видна и часы на стене. Она тихо ушла, не мучилась. Мы всё сделали, как полагается, похоронили на втором городском, где все ваши, и поминки справили, как могли. Все соседи собрались. У Василля во дворе под деревом стол накрыли, и все сидели, несмотря на февраль. И то сказать: у Василля двор больше, там все разместились, а тут сам видишь…

Она махнула рукой, обводя пространство вокруг себя.

— Ты прости, Миран, за домом и садом уже руки не доходили смотреть. Мы обед ей готовили, приносили, кто что мог. А зимой, сам знаешь, какие продукты. Хорошо, у каждого с лета было припасено немного сухого тута, инжира, кишмиша — компоты ей варили, на базаре выменивали какие-то вещи на продукты, голодной она не была, не думай.

— Я не думаю, — Миран погасил окурок в траве. — Это тебе, тётя Сафьят, — он достал из вещмешка две банки тушёнки и несколько кусков сахара.

— Сынок! — слёзы из глаз женщины брызнули с новой силой. — Каким был добрым, таким и остался. В детстве ты даже кусок хлеба сам не ел, с детьми во дворе делился. Я даже выговаривала твоей матери: «Он же голодным у тебя будет, пусть он дома поест, а потом выпускай его на улицу, а то всех угощает». А она…

— Я в дом пойду, тётя Сафьят, отдохнуть хочу. — Мирану было неприятно, что кто-то мог выговаривать его матери, пусть и по не по злобе. И нестерпимо ныла покалеченная нога. От назойливого излияния соседки хотелось избавиться.

— Да-да-да, — затараторила она, — отдохни, сынок. Только как же?…

Она осеклась, кивнув на грязные занавески в окнах.

— Там же всё так и осталось после неё, мы не успели прибраться, сам понимаешь, у каждого свои хлопоты.

— Ничего. — Он попытался улыбнуться. Улыбка получилась кривая, тяжёлая.

— Ты, сынок, не забудь потом Василлю спасибо сказать. У него во дворе собирались. А я потом зайду, чистые простыни тебе принесу. Да, много чего надо!

Ему стало жалко её. В конце концов, это простая искренняя душа так радуется его возвращению.

— Хорошо, тётя Сафьят. Всё приму с благодарностью, — приобнял он её. — Спасибо тебе. — Женщина просияла.

— Ты отдыхай, я пойду. А…

Она запнулась.

— А моего встречал там? В лазарете? Или, может, слышал о нём что?

Миран помнил строки из прошлогоднего письма матери: «На мужа Сафьят пришло извещение: «Пропал без вести». Мы с соседками держали её вчетвером: так она билась и кричала. Шутка ли: одна и четверо детей маленьких… Как будет жить?»

Но «пропал без вести» ещё не «погиб»…

— Нет, не слышал. Правда. Слышал бы что — сказал…

Женщина неслышно выплыла в калитку.

В доме всё было по-прежнему. Как при матери, как при ещё мирной жизни. Отстукивали часы с маятником, отрывной календарь за 1941 год покрылся паутиной: мать не меняла его с того дня, как он ушёл на фронт.

— А, чтоб тебя! — В больную ногу впилась колючки от ежевики. Видно, не заметил, протащил ежевичную плеть в сапоге, а теперь она уколола его. Нет, пора этому положить конец, раз уж вернулся: