Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

на сером асфальте и мраморных шарах возле Большого театра в Минске, металлических стульях на сказочной площади Звездочёта в Могилёве, памятнике графу Румянцеву перед входом во Дворец Румянцевых-Паскевичей, скульптуре лодочника на Киевском спуске в Гомеле и тонком рябиновом кусте в Дзержинске.

Каплями этого света можно было умыться и вдохнуть их чистоту, как счастье. И счастье это было прохладным и нежным, исцеляющим.

Слух… Какой музыкой отозвалась ты во мне, Беларусь? Сквозь громаду лет, сквозь долгую, длинную память сердца протянулось задорное цвириньканье:

— Зо-зу-ля-я-я… — слышится милый голос и добрый смех. — Кукушка, значит!

Это няня моя, незабвенная тётя Лиза — Елизавета Крашевская. По мужу — Зозуля. Муж твой был из этих краёв, но воевал на Кавказе и остался после войны в Баку. Думала ли ты, что через много лет твоя воспитанница побывает на Родине твоего мужа, и весёлое слово «зозуля» откликнется в её душе тонкой грустью?

Ни тебе, ни ему так и не пришлось больше побывать в Беларуси.

А мне так и не довелось услышать «зозуль». Не встретились они мне. Зато вовсю расстарались сороки — важные, нарядные, ни дать ни взять — классные дамы в строгих чёрных костюмах и белых блузках.

Только классные дамы, наверно, не стрекочут так яростно, как эти пернатые — положение обязывает. Ну а сорокам ничего — иной раз такой галдёж поднимут, словно торговки на южном базаре.

И не дай бог какому-то незадачливому котику оказаться в местах их встреч — лучше подобру-поздорову лапы уносить, а то оглохнуть недолго.

Сороки искренне полагают, что любой движущийся предмет посягает на их добро. Интересно, кстати, где они его прячут? Найти бы тайник, да хлопотно и боязно — налетят ведь дамочки, мало не покажется!

Но звуки — не только в сорочьем стрекоте. Они — и в ленивом всплеске волны: река Свислочь, пересекающая Минск, полна достоинства и не позволит себе бурлить, как какой-нибудь горный ручей; и в шелесте листьев, особенно берёзы — они тонкие и чутко податливы ветру.

И ещё — в бое курантов на здании Минской ратуши: они звучат мелодично и торжественно, словно рассказывают историю страны и стараются, чтобы рассказ этот запал в сердце слушателю.

Вкус… Тут можно дать волю воображению и перечислять гастрономические и прочие изыски бесконечно. Но для меня ты навсегда останешься журавинкой. Этим трогательным и милым словом называли клюкву, что в изобилии растёт на болотах и около озёр, устилая землю ковром из тёмно-красных ягод.

Клюква была и едой, и спасением, и лекарством. Во время войны клюкву собирали под снегом у колючей проволоки лагерей, растапливали мёрзлые ягоды и поили детей. Клюква спасала от болезней, восполняла недостаток витаминов.

Сквозь время и память протянулись красные островки клюквы, как капли крови. И кисловато-горький, печальный вкус её — как вечное напоминание: кровь людская — не водица, и жизнь надо беречь.

Запах — один: божественный, царящий и правящий — сирени. Ею в мае благоухает вся Беларусь. Штраф за поломанную сирень строжайший, и… дисциплина приносит свои плоды.

Города плывут в пленительном аромате, и тяжёлые, роскошные гроздья, кисти, соцветия улыбаются тебе на каждом шагу. Всех цветов и оттенков — от тёмно-лилового и пурпурного с белой оторочкой до бледно-розового, от благородно-фиолетового до ярко-голубого и ослепительно-белого.

Большие и мелкие кусты — в каждом дворе, вдоль улиц и площадей, около учреждений и в парках. Там их больше всего: они образуют целые аллеи, сплетаются в причудливый кружевной узор, будто пары в танце: фиолетовый — белый — голубой — лиловый — белый — чернильный — розовый — голубой и снова белый.

И над всем этим великолепием — облака изумрудных листьев, словно зелёные сердца, распахнутые тебе навстречу. И вспоминается поневоле, звучит в душе бессмертный романс Рахманинова:

В жизни счастье одно

Мне найти суждено,

И то счастье в сирени живёт;

На зелёных ветвях,

На душистых кистях

Моё бедное счастье цветёт.

— Приезжайте к нам ещё, — слышала я в Гомеле, где мне устроили поистине дивную творческую встречу с читателями. Столько добрых, тёплых и трогательных слов в свой адрес я не слышала сразу никогда. — Всё прошло замечательно, только вот май выдался холодным. Никогда такого в Беларуси в эту пору не было. Климат, видно, меняется.

— Приезжайте, будем рады вас видеть, — неслось мне вслед в Дзержинске, в чудесном и очень уютном зале Дома культуры и в редакции газеты. — Всё было замечательно, жаль только май подкачал. Холодный!

— Молодец, что приехала, дай Бог, не в последний, — улыбалась мне на перроне Могилёва одноклассница. — Замечательно погуляли, жаль только май холодным выдался.

— Вот уезжаете уже, — сетовал муж подруги. — А эта неделя такая холодная была. Никогда в мае…

Бедный май — что только не неслось в его адрес за эту неделю! Казалось, на него обрушились обвинения в антарктическом холоде!

— Тебе май тоже показался холодным? — спросила я у подруги в аэропорту. Мы стояли у стойки регистрации багажа.

— Ну-у-у, — протянула она. — Он, конечно, был немного холоднее, чем…

И тут я не выдержала. Пятый месяц года нуждается в адвокате!

— Какая разница, холодный, тёплый… Главное, чтобы сердце было горячим. Верно?

— Ну да, — не раздумывая ответила Машенька. — Нормальная температура сердца человека — 38,8 градусов.

Кому, как не ей, кардиологу, знать всё о сердце! И самое главное — горячему сердцу температура за окном не так уж важна.

— Ты довольна поездкой в Беларусь? — спросила она меня. Мы подходили к стойке паспортного контроля.

Я в ответ раскрыла ладонь.

— Пять органов чувств. И я, кажется, почувствовала ими города.

— Те, в которых ты была, — мудро заключила она. — Это уже немало. Остальные — до следующего раза, чтобы облик страны сложился полностью!

— Значит, будем жить и ждать любого времени года. Холодным или тёплым его делают люди.

Это был вечер 18 мая. Минск с высоты птичьего полёта напоминал сверкающий узорчатый ковер. Самолёт взял курс на Тбилиси.

Но об этом городе в следующей части…

Часть 2. Светлый

К ночным авиарейсам у многих отношение неоднозначное. Кто-то предпочитает их настолько, что готов даже переплатить, лишь бы лететь ночным рейсом. Не милы ему, видите ли, туманные рассветы и алые закаты, яркие полдни и лёгкие сумерки. Другие, наоборот, испытывают чуть ли не панический ужас перед ночным полётом.

У меня отношение к любым полётам спокойно-заинтересованное, но в ночном действительно есть что-то загадочное. Почти весь салон спокойно посапывает, мерно шумит двигатель, а ты вглядываешься в