Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

словно в унисон этим мыслям вдруг, откуда ни возьмись, появилась большая жёлто-оранжевая бабочка. Сделала несколько кругов над нами и полетела куда-то дальше. Я человек, далёкий от мистики, но в этот момент мне захотелось верить, что и этот залитый солнцем, яркий, зелёный город, и золотая бабочка — всё это не случайно.

— Смотри, — тихо ахнула Магдалина и кивнула в сторону. На небольшом пригорке высился роскошный алый мак, выросший, видно, сам по себе. Бабочка покружилась над ним, присела на миг — и упорхнула.

Сосны бесшумно роняли крохотные шишки — стробилы, они покрывали землю светло-жёлтой пыльцой.

Я вдруг резко выпрямилась. Словно нежная тайна коснулась меня.

— Это очень хороший знак, — убеждённо сказала я Магдалине. — Поверь человеку, не обладающему интуицией. Но уж если она срабатывает — то безошибочно. Этот город светлый, и словно все добрые силы собрались сейчас, чтобы мы не разочаровались в нём.

— Да, — улыбнулась Магдалина, и лицо её выражало детский восторг. — Алый мак — это любовь, а золотая бабочка — Душа Добра. Это очень хороший знак, правда.

— Ты как будто знала, что надо сегодня прийти сюда, а?

Она лукаво засмеялась.

— Ну… почти!

А завтра была поездка в Цинандали — усадьбу поэта Александра Чавчавадзе, тестя А. С. Грибоедова. А на следующий день — прогулка по проспекту Руставели, откуда мы хотели выйти к Старому Городу, но заплутали и в результате снова оказались на проспекте. И прошагали его в четвёртый раз за день! Даже памятник Чавчавадзе и Церетели воззрился на нас как-то укоризненно! Ещё бы — кружат вокруг него две растерянные женщины, и хоть бы цветочек догадались положить к постаменту!

А потом была поездка в Цкнети — дачный посёлок недалеко от Тбилиси.

И с каждым разом город становился всё светлее и ярче, словно его промыли изнутри.

В последний вечер перед отъездом мы с Магдалиной устроили чаепитие на балконе хостельного номера. Недавно отгремела гроза, прошёл ливень, и очертания предметов были чистыми и чёткими, как на старинных гравюрах. В лужах на асфальте отражалась решётка, а в небе высился чёрный силуэт кипариса. Над верхушкой дерева висела звезда — это придавало ему сходство с рождественской ёлкой. Бесшумно пробежала кошка, и тень её была светлой.

— Как иллюстрация к восточной сказке, — улыбнулась Магдалина. — Ажурные тени, тихие улочки, кипарисы, звёзды. И кошка — как по заказу для тебя, кошатницы!

— А вместо дворцовых фонтанчиков — лужи! — подхватила я. Мы рассмеялись.

— А знаешь, — прибавила я, помолчав, — город словно сделал всё, чтобы мы покинули его со светлыми впечатлениями. Не с горечью и печалью, а радостно. Чтобы нам хотелось приезжать сюда ещё и ещё.

— Это действительно так. Город хочет этого.

Звезда над кипарисом сдвинулась влево и тоже отразилась в луже.

— Будем приезжать, как же иначе, — уверенно сказала я. — В такой светлый город — да не приехать?!

— Да, теперь точно. Он будет нас ждать. Это теперь и наш Тбилиси.

Засыпая, я усмехнулась и мысленно показала внутренней злобной вороне шиш:

— Ну что, съела?! Не разочаровал меня город. Не р-разочаррроваллл! Не дождёшься!

Ночной самолёт Тбилиси — Баку летел вместо положенного часа тридцать минут. Небо после ливня было светлым и ясным, а земля — обновлённой.

Тбилиси провожал нас звёздами. Из окна иллюминатора они казались золотыми.

У добра — душа золотая…

Июнь: Чучундра

Дни наступали друг на друга — тревожные, чужие. И в суетливой их поступи было что-то неряшливое и злое — так задиры-мальчишки без устали лупасят по всему, что попадётся под руку: воробьям, кошкам, стенам, заборам, деревьям, траве. А спросишь (если поймаешь), зачем спугнули птиц, разорили гнездо, гоняли кошку, ломали деревья и делали ещё массу жестоких глупостей — ведь не ответят. Не знают. Просто злую энергию некуда девать.

В июньских днях, так стремительно сменявших друг друга, было много этого злобного мальчишеского задора. Они словно соревновались между собой: а ну-ка, кто тревожнее, тяжелее. Обилие дурных новостей придавало им вес, и они словно гордились этим. Лёгкий, светлый день без дурных новостей был им чужд — ему не было места в их веренице, чванливой от распирающего её горя. Горе тоже может быть предметом чванства…

Другое дело — ночь… Она приносила прохладу, отдых и спасительную ясность мыслей. И бледно-зелёный лунный свет был не мертвенным и страшным, а мягким и утешающим. Он словно гладил, исцеляя тело и душу. Ночь была великой тайной, которой хотелось любоваться, не дотрагиваясь.

«Мускусная крыса Чучундра», — вспомнил Дашкин. Где-то со дна памяти всплыл этот образ нелепого и несчастного зверька из киплинговской сказки. Чучундра была пуглива настолько, что у неё никогда не хватало духу выбежать на середину комнаты, и даже ночью, в полной тишине, она только осторожно кралась вдоль стен.

«Пожалуй, мы все сейчас как Чучундры в этом тревожном мире. Дни ошеломляют нас новостями так, что только ночью можно немного перевести дух. Особенно под лунным светом. Хотя…»

Он перевёл взгляд на дверь спальни. Там сладко посапывала жена, довольная ночным изобилием. Дашкин усмехнулся: есть ещё порох в пороховницах, есть…

И всё-таки — страх. Липкий, противный. Почему? Чего бояться ему — преуспевающему банковскому работнику, точнее, сотруднику кредитного отдела в крупном банке с весьма приличным окладом?

Со здоровьем всё вроде в порядке — тьфу-тьфу. Свои 46 Дашкин нёс легко, поигрывая накачанными мышцами. Бассейн, гимнастика, утренняя пробежка сохранили его тело пружинистым, без лишнего жирка. Глаза немного подвели, но прошлогодняя операция выправила это дело — со зрением проблем сейчас не было. Как, впрочем, и с остальным.

Семья? Дай Бог каждому. Жена — педагог музыки в хореографическом училище. Дети? Один — аспирант, будущий кандидат физико-математических наук, живёт уже отдельно. Другая — консерваторию оканчивает по классу скрипки. Тут уже жена постаралась: «Заветная моя мечта — чтобы кто-то из детей пошёл по стезе искусства».

Дорого же далась Дашкину эта стезя! Не стезя, а каменистая тропа войны. Сколько слёз дочкиных и жениных было пролито, сколько дверей, в сердцах захлопнутых главой семейства, вылетело с петель, сколько соседских ушей было зажато от немилосердных скрипичных визгов, пока дочь не овладела инструментом. И Дашкин с удивлением обнаружил, как стал прислушиваться к руладам из дочкиной комнаты, как несговорчивые струны стали ласковыми, послушными, и скрипка подала свой голос — страстный, нежный, поющий.

«Кризис среднего возраста, — усмехнулся он самому себе. — Слышал бы меня сейчас дед…»

Он невольно перевёл взгляд на портрет на стене. С него устало смотрел человек с тяжёлым подбородком, густыми