Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

нам не грезилось и не думалось. Всё вышло само собой, когда самый активный и предприимчивый член нашего отряда — наша атаманша — заявилась, как всегда, с гениальной идеей:

— Всё! Хватит сидеть сиднем, иначе ракушками обрастём, как лодка на мелководье! Едем на неделю, куда глаза глядят!

Глаза у нас глядели в разные стороны, но потом всё же сконцентрировались на выступавшей с немыми вопросами: «Куда?», «Зачем?» и «За чей счёт банкет?». Выступавшая выдержала эффектную паузу и возопила с драматической силой:

— Я сегодня богачка! Я на вершине славы! Я продала ковёр! И я сняла нам дачу-у-у!

Троекратное «у» отозвалось в нас тающим эхом Удовольствия и недоумения.

Продать ковёр?…

О-о-о!!! А вот с этого момента надо поподробнее.

Помимо неуёмной энергии, боги наделили нашу подругу пламенной ненавистью к бабушкиному ковру. Сие изделие декоративно-прикладного искусства действительно поражало воображение буйством диких красок. Вернее, буйством это трудно было назвать. Скорее — сумасшествием.

Вообразите себе кусок коврового текстиля 2x3 метра, на котором пылали все цвета радуги. Цыганские таборы всех стран мира выстроились бы за этим ковром в очередь. И очередь эта опоясала бы землю трижды. Не меньше!

На ковре, ворча и перекрикивая друг друга, теснились геометрические, растительные, животные и абстрактные узоры. Малиновые розы в полном расцвете своей махровой красоты вписывались в ядовито-зелёные треугольники. Они обозначали листья. В природе у роз не бывает треугольных листьев, но на ковре возможно всё. Небесно-голубые квадраты переходили в сочные индиговые круги. Чёрные, алые, белые, оранжевые, коричневые, жёлтые, фиолетовые, как запекшаяся кровь, ромбы, завитушки, лепестки, крючки, пятна — создавали невообразимый, ни на что не похожий узор.

Он был потрясающе безвкусен — и вместе с тем как-то трогательно-умилителен. Особенно милым выглядел ветвисто-рогий олень нежного кремового цвета в самом центре ковра. Миндалевидные глаза оленя были кокетливо опущены долу. Он символизировал собой девическую скромность и целомудрие.

Ковёр предполагался в приданое нашей подруге и был выткан её бабушкой в каком-то приснопамятном году. При одном взгляде на это творение бросало в дрожь и начинало рябить в глазах. У бабушки, видимо, была очень скудная на радости жизнь, раз всю свою мечту о ярких красках она вложила в этот ковёр.

Подруга наотрез отказалась брать его в свою будущую семейную жизнь, но слёзные мольбы и уговоры многочисленных родственников сделали своё дело:

— Возьми! Ну, он же есть не просит. Не захочешь — не постелешь. Будет смирно стоять рулоном в углу, никому не помешает. А духу бабушки приятно.

— Дух бабушки хочешь обидеть? Старушка ночами ткала! Всю мечту о счастье детей и внуков вложила в него. Возьми! Не годится бабушку обижать. А то удачи в семье не видать!

И всё в том же духе. Скрипя зубами, подруга всё же взяла ковёр, но клятвенно пообещала, что он так и простоит свёрнутым в углу комнаты до конца дней. Своих или ковра — она не уточняла. Но даже на свёрнутый рулон набросила какую-то тряпку, потому что ядовитые цвета узора проступали на изнанке.

Со временем мечта избавиться от ковра превратилась у неё в навязчивую идею. Но многочисленные охотники за ручной работой, вначале жадно слетавшиеся на объявления, растерянно пожимали плечами и ретировались, обещая позвонить. Яркие краски слепили их. Невозможно было представить такое «чудо» в комнате. «Звёздная ночь» Ван Гога с бешено вертящимися кругами по сравнению с ковром казалась тихим сельским пейзажем.

Ковёр, злорадно усмехаясь, продолжал стоять в углу.

Ненависть к ковру переросла в досаду на бабушку. Подруга искренне считала, что старушка заколдовала своё шерстяное творение и ему никогда не покинуть пределов дома.

— Другие бабки внучкам золото в наследство оставляют, монеты николаевские или ещё что… А мне повезло — так повезло, — цедила она сквозь зубы. — Не ковёр, а монстр какой-то, с ума сойти можно.

И в сердцах пинала тугой рулонный бок. Ковёр издевательски молчал.

Шло время. Подруга дважды сменила квартиру, развелась, вырастила сына, дождалась внука — а ковёр так и кочевал с ней по жизни. Подруга и её подступающая старость с переменным успехом вели между собой смертный бой, а яркие краски ковра не тускнели.

Продать его не получалось, подарить — тоже. Не осталось ни знакомых, ни их знакомых, кому бы он не намозолил глаза. Но просто так выбросить его, оставить на мусорке в надежде, что кто-то заберёт, — не поднималась рука.

Ковёр, как портрет Дориана Грея, оставался нетронутым и неизменно занимал угол в каждой из квартир. Он стал уже членом семьи.

И вот — гром среди ясного неба! Продала! Мохнатого Дориана Грея! В это невозможно поверить.

Долгие расспросы ни к чему не привели. Подруга молчала, как партизан на допросе. Отвечала уклончиво, что вот, наконец-то, нашёлся покупатель и шерстяной монстрило покинул её дом за весьма приемлемую цену, часть которой и пошла на уютный домик с плющом, виноградом и рыбками.

Друг в беде не бросит

Лишнего не спросит.

Вторую часть этого утверждения мы усвоили чётко. Тем более, что понятия «наша подруга» и «лишние расспросы» были несовместимы.

Она умела ставить вопрос ребром — не принимая возражений. Наши робкие меканья и блеянья по поводу: «А как же дома?» и «А что с работой?» были отметены безоговорочно:

— Малых детей и немощных стариков нет — значит, всё в порядке. Неделю без вас проживут. Всё! День на сборы!

Послезавтра мы уже прибыли на место, и…

О, волшебный мир уединения в женской компании, когда не надо прихорашиваться, наряжаться и вести элегантную беседу!

Когда можно ходить в измятой пижаме, выцветшем, но таком мягком сарафане, с лохматыми волосами и чуть облезшим от загара носом.

Когда можно выходить к завтраку в ночной сорочке, чудом держащейся на одном плече, и чувствовать, как солнце золотит кожу.

И касаться головой тугих зелёных гроздей винограда, каждая ягода которого готова взорваться во рту бодрящей кислинкой.

И, улыбаясь жизни, отхлёбывать чай и заедать горячим хлебом с янтарным сотовым мёдом, крупными ломтями нарезанным прямо в чашке.

И вдыхать, вбирать в себя этот густейший синий август, пить его до капли — как небесный нектар — пока он не иссякнет в осенней мгле.

Мы забыли о времени. Нам, перевалившим за половину века, снова было по двадцать. И тела наши наливались упругостью, и дивной беспечностью горели глаза. О, бабушкин ковёр! Ты, как крем Азазелло, сотворил чудо. Ты подарил нам отдых.

Что может быть упоительнее сизого дыма, поднимающегося над мангалом, когда огонь весело скользит по чёрным