Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

— Как всегда, — вздохнула жена. — Сейчас сделаю, умоюсь только.

— Вот что, — крикнул Дашкин ей в ванную. — Сделай её яркой, праздничной, весёлой! Чтобы помидоры были красные, сочные, перец — чёрный, душистый и зелёный, стручковый, яйца с ярким желтком. И взбей их хорошо с молоком, чтобы пышнее были, чтобы разошлись островами по помидорной гуще! — Дашкин сглотнул слюну. — И зелень сверху накроши!

— Масло жёлтое, — откликнулась жена. — Это не яичница будет, а какая-то карта мира, серо-буро-малиновая.

— Нет, — буркнул Дашкин. — Яркая, рыжая, белая, алая, вкусная!

— Не кричи, дочку разбудишь! Что это тебя на эпитеты с утра потянуло? — притворно нахмурилась жена. — Во сне что ли яичницу видел? Так сделай бы себе сам, что страдать полночи?

— Самая лучшая яичница на свете, — пробормотал Дашкин.

— Что? То кричишь, то шепчешь…

— Я за хлебом. Сейчас подвезут горячий. Ты начинай стряпать. И кофе покрепче завари.

— Надо же, как человек по еде истосковался, — пожала плечами жена. — Но нет же, лучше страдать и голодать, чем самому что-то сделать. Дитя малое, ей-Богу.

Дашкин не слышал её ворчания. Он спускался по лестнице и думал, что через десять минут он, как ураган, будет поглощать самую вкусную яичницу на свете, будет отламывать горячий хрустящий, пахнущий дымком хлеб и макать его в рыжие, белые, золотые, масляные острова, как нёбо будет приятно обжигать крупинки острого перца и пряной зелени.

А утро разгоралось — жаркое, малиновое июньское утро. Несло с собой тревоги, радости и круговерть нового дня до самой той поры, когда вновь наступит ночь и тени станут чёткими и беспощадными.

Звезда полночная скатилась

И не оставила следа…

Окно бесшумно растворилось…

Прости, крылатая мечта!

Ты здесь ещё, но ты растаешь.

К моим сомненьям на пути,

Пока ты ночь в себя вдыхаешь,

Я буду всё твердить: прости…[7]

Июль: Дремлют плакучие ивы

Из услышанных разговоров

Это был обычный июльский день, золотой и румяный, как только что испечённый пирог. Словно его тоже смазали желтком, перед тем как посадить в печь утреннего солнца. И, рождённый добела раскалённым светилом, день жирно и аппетитно переливался, источая жар.

Помимо цвета, день обладал и остальными органами чувств. В этом он был похож на живое существо. Жара материализовала воздух, время и пространство, и явилось нечто безобразное, но вполне ощутимое. И имя этому Нечто было — Июль.

Итак, это ощутимое Нечто имело золотисто-румяный цвет.

Пахло нагретой пылью, розмарином и дынными корками.

Звучало звоном цикад, писком ошалевших от жары воробьёв, изредка перебиваемого кошачьими воплями. Хвостатые тоже обалдевали от жары.

Имело вкус перезрелых фруктов и железа.

А на ощупь воздух был густым и плотным, как туман. Но сотканный не из воды, а из сна. Сон окутывал всё: спали дома, прильнув крышами к верхушкам деревьев, спали деревья, истомно разметав ветви, спали машины, тихо передвигавшиеся по размягчённому и тоже какому-то сонному асфальту, спали пешеходы, лениво переставлявшие ноги по сухой земле, спали с открытыми глазами торговцы у своих лавок и сам их товар был каким-то сонным, квёлым.

Но не везде замерла жизнь в этом июльском сонном царстве. За зелёной оградой, почти скрытой жимолостью, слышался стук костяшек и два голоса. На каменной плите под ивами играли в нарды и вели разговоры двое мужчин — старший и младший. Жизнь стёрла разницу лет между ними, и со стороны казалось: беседуют два ровесника. Или рано постаревший сын с очень моложавым отцом. А, нет! Был ещё третий. Безмолвный, но очень внимательный собеседник — кошка Бирма. Она лежала тут же на камне, медленно переводя изумрудные глаза с одной костяшки на другую и во взгляде её читалось: «Ах, как бы мне хотелось прихлопнуть лапой эти смешные маленькие камушки. Но не будет ли зазорно мне, взрослой, уважающей себя кошке, пускаться в столь легкомысленную авантюру? Нет, лучше посплю! Ах, как вы мне все надоели!»

И, широко зевнув, Бирма поворачивалась к игравшим спиной. Те благодушно махали на неё рукой. Младший из мужчин продолжил начатый монолог, и лицо его при этом стало унылым.

— Ни в какую, Барис. Говорит: умру, а в дом мой эта женщина не войдёт. Проклинает всё на свете, а её больше всех: кричит, околдовала меня. Такие слова страшные говорит, что еле сдерживаюсь. Не была бы она мне матерью…

— Не хочет мать — откажись, — того, кого звали Барисом, лениво бросил кости. — О, шесть-шесть! Удача! Верно говорю, значит.

— Как отказаться? — у младшего на лице изобразилось такое отчаяние, что старший вздохнул и захлопнул нарды. Бирма недовольно муркнула и скрылась под деревом.

— Обедать пора. Доставай. Что там у нас?… — Но видя, как у младшего дрожат руки, оттолкнул его, деловито разложил на плите огурцы, помидоры, хлеб, лук и сыр. Не спеша нарезал овощи и сыр, сжал в чугунной ладони половинку лимона, выжал сок, перемешал, полил подсолнечным маслом. Полюбовался сотворённым натюрмортом — ах, как соблазнительно переливался он на солнце!

Потом молча достал из сумки литровую банку жареной картошки, две щербатые тарелки с такими же вилками, с точностью аптекаря отмерил половину банки товарищу, половину себе и жестом пригласил его к трапезе.

Тишину нарушало лишь ленивое свиристенье какой-то птицы и недовольное сопение Бирмы под деревом. Та не могла простить, что её согнали с плиты.

Младший ковырял еду, нехотя перекатывал за щекой жёваный ком из картошки и салата. Старший ел с аппетитом, но опрятно, и в каждом его движении чувствовались основательность и уважение к пище.

Окончив есть, он неторопливо ополоснул тарелки, чем ещё больше разочаровал дремавшую Бирму — вода от помывки пролилась на неё. Но Барис оставил кошачью обиду без внимания, видно, придерживаясь убеждения, что Бирма — женщина, а женщины дуются недолго.

Так же размеренно он извлёк из сумки термос.

— По жаре чай — первое дело! Этому меня в армии приучили, в Коканде. Холодно — чай, жарко — чай, очень жарко — много чая! Пей!

И придвинул младшему розовую кружку.

— Внучка подарила — от сердца оторвала! — щель рта растянулась в улыбке. — Смешная такая! Притащила кружку, пальчиком показывает, что от ручки кусок отломился и вздыхает так тяжело: «Деда, это тебе! Она поломатая, мне не нужно, пусть будет твоя!» И убежала. А потом вернулась и серьёзно так: «Ты её бейеги, это моя юбимая». И опять убежала.

— Не хочу! — вдруг выкрикнул младший. Крик получился слабый,