Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

Тогда мои волосы и стали совершенно белыми. Сколько буду жить — этой картины не забуду: узкий длинный туннель, снежная стена и алая кровь на ней.

Он прожил после этого три дня. Всё жалел, что не увидит ребёнка и просил, если родится мальчик назвать как его — Валерием. Говорил, что Валерий означает «здоровый, сильный», и он сам был здоровым, если бы не война и туберкулёз. А вот, что девочку можно назвать Валерией, мы как-то не подумали.

— А если девочка, тогда Августа. В августе родится, вот пусть и будет Августой.

Так и назвала.

— Но… Но… А папа?…

— От завода мне пенсию выплачивали за отца. Соседи помогали, в ясли потом тебя отдала. Мир не без добрых людей. Ничего, прожили как-то.

Тебе было три года, когда я встретила того, кого ты называешь папой. И он достоин этого. И по иронии судьбы он тоже Валерий.

Поженились, он удочерил тебя, потом родился твой брат. Он никогда не различал детей, ты для него всегда была и остаёшься первым ребенком, любимой дочерью.

Но первое, что я попросила сделать, когда мы поженились — уехать из этого дивного места. В трущобы, в подземелье, каменные джунгли, куда угодно, только, чтобы не оставаться среди этих гор, лесов, речек и звёзд, которыми так восхищался твой отец. Я не могла больше их видеть. И когда мы перебрались сюда, то я готова была целовать ржавые трубы и благодарила Бога, что за ними не видно звёзд.

— Мама, не плачь!

Но текут, льются слёзы у той единственной, что вдохнула в Гутю жизнь…

* * *

— Ты есть идёшь? Завтрак давно готов. Что случилось?

Сергей встревоженно смотрел на жену. Она так и стояла на пороге гостиной, глядя на рассыпанные по скатерти розы.

— Это кто у нас такая хулиганка? Лушка! Ты зачем красоту нарушила? Я так старался! — притворно-строгий голос обратился к болонке. Та довольно сопела на лежанке.

— Сейчас я их в вазу поставлю, не расстраивайся. Собака, что возьмёшь…

— Нет, нет, я сама, — очнулась Гутя и прибавила, улыбнувшись: — Что у нас?

— Блинчики с черничным джемом, паштет из куриной печени с орехами и пряностями, поджаренный хлеб, три вида сыров, виноград и кофе!

— Ты мой шеф-повар! Чудо!

Сергей горделиво развернул плечи.

— Идём завтракать, потом надо подумать, что подавать будем к вечеру, дети нагрянут.

— И друзья подгребут, — рассмеялась Гутя. — Пошли наслаждаться завтраком вдвоём.

— Р-р-р-р! — раздалось с лежанки.

— Простите, втроём! Лушка, к миске! Твой завтрак отдельно! Сейчас иду, только цветы в воду поставлю.

Гутя собрала цветы в хрустальную вазу, поставила на середину стола. Потом помедлила минуту, переставила вазу на тумбочку и застелила стол новой скатертью.

Синей, расшитой звёздами…

Сентябрь: Узор на стекле

Мальчик строил город на песке. Смуглые руки старательно лепили башни, домики с плоскими крышами, ворота и крохотные фигурки людей. Мальчик сидел у самой кромки воды — там, где песок влажен и податлив. Внутри очерченного круга — крепостной стены — уже возвышался круглый мост через речку, сторожевые башни были изукрашены тонким узором-сеточкой, около домиков с плоской крышей был заботливо вырыт колодец и даже поставлено малюсенькое ведро, чтобы жителям было чем доставать воду.

Только деревья не давались мальчику: ветки и листья никак не держались на песчаных стволах. В конце концов, мальчик решил не озеленять город и превратил неудавшиеся деревья в кондитерскую фабрику! Крышу её украшала большая песчаная конфета с надписью: «Слива».

Пляжники восхищённо цокали языками и хвалили мальчика за усердие и талант. А он, казалось, ничего не слышал, всё торопился населить свой коричневый город новыми обитателями. Вот появилась собачка с удивлённо приподнятым ухом, вот — кошка на крепостной стене.

Набежавшая волна легко коснулась ног мальчика и лизнула сказочный город. Это была маленькая любопытная волна, не замышлявшая ничего плохого. Ей просто стало интересно — и захотелось поиграть. Но вмиг осели и осыпались узорчатые башни со стрельчатыми окнами. Колодец наполнился водой до краёв. Обрушился мост через реку. Исчезли фигурки людей — собачка с удивлённо приподнятым ухом, кошка на крепостной стене. Через мгновение на месте города была небольшая груда песка. На ней медленно таяли пузырьки морской пены.

Мальчик не ожидал этого. Он даже всплеснул руками и замер. Но удар был слишком сильным. Он заплакал и побежал прочь от кромки воды, к маме, сидевшей поодаль. Уткнулся ей в колени и долго стоял так. Мама улыбалась, гладила его по голове, что-то приговаривала. Закатное солнце сверкнуло из-за синих облаков и окрасило груду песка в розовый цвет. Волшебным розовым светом вспыхнул напоследок песчаный город.

Я вспомнила этот случай, потому что он с отчётливой ясностью показал мне: у каждого воспоминания — свой цвет, своё предназначение. Есть яркие и яростные — как южное пекло, тихие — как сентябрьские вечера, чёрные — как беда, и злые — как опасность. Но есть и самые деликатные, хрупкие — словно написанные тончайшей кистью на стекле. Бледно-розовой краской, какой порою пишет закатное солнце. И какие оставляют после себя такую бездонную нежность, перед которой отступают великие страсти. И вдруг осознаешь: нет ничего крепче этих зыбких воспоминаний, похожих на плохо смытый узор со стекла. Они — будто слабый росток, отчаянно цепляющийся за жизнь, вонзающий корешок-шипицу в землю. И вот уже уходит, стирается, тает то, что когда-то приносило нам огромную боль и огромную радость — а нежность остаётся. Выжила под грудою бед и лет, нашла благодатную волглую почву в нашей памяти и озаряет её мерцающим розовым светом.

* * *

…Пыль летела со всех сторон, из всех углов. Меловая строительная пыль оседала на всём: асфальте, трубах, деревьях, сохнущем белье, которое нерадивые хозяйки вовремя не сняли с верёвок, — на земле, листьях, цветах, скамейках. Всё во дворе было покрыто пушистым налётом. Если бы взглянуть на двор из кабины вертолёта, он показался бы мохнатым насекомым — вроде гигантского белого мотылька.

Стройка велась неподалёку, но шум перфораторов, дрелей и прочей строительной амуниции будто вбуравливался в мозг и оседал в нём той самой проклятой пылью. От неё не было спасения. Жалобы жильцов ни к чему не приводили: по графику строительства объект должен был быть сдан в кратчайшие сроки, поэтому утро начиналось не с гомона птиц, а с бесконечного: «Ву-у-у-у, др-р-р-р, ж-ж-ж, з-з-з». Оно не умолкало ни на минуту до позднего вечера. Оно становилось личным врагом каждого