Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

заметил, как его стали раздражать здоровые, энергичные люди: ритм его собственной жизни безнадёжно отставал от их — бодрого, заведённого, как музыкальная шкатулка, на одну мелодию «Кто хочет, тот добьётся, кто весел — тот смеётся, кто ищет, тот всегда найдёт! Та-та-та-там!». Боже мой, он не хотел ничего добиваться, да и чего ещё добиваться ему, профессору романской филологии, заведующему кафедрой в университете, написавшему уйму научных трудов и выпестовавшему не один десяток специалистов?! Почёт, регалии, слава, крепкая семья, надёжный тыл, или, как там говорили в недавнем прошлом, ячейка общества. Всё вроде есть, ничем не обделён.

Он просто хотел жить: вдыхать, как счастье, октябрьский воздух, пропитанный запахом отцветающих дубков и квашеной капусты; видеть, как сосед Ларионыч настаивает в гараже свою знаменитую облепиховку — крепчайшую светло-жёлтую водку с терпким ароматом ягод; слушать, как шелестят в оконное стекло опавшие листья клёна — видно, им тоже было холодно, и они деликатно постукивали в окно покрасневшими пальцами; наблюдать изо дня в день, как степенно и даже величаво природа готовилась к зиме. Бледнее становились краски неба и воды в реке, мрачнее одежды прохожих на улицах — независимо от пола сплошь чёрные, серые, синие куртки, иногда разбавленные яркими пятнами шарфов. Зато отдыхал глаз на роскоши осенних рынков — от обилия сочных красных, оранжевых, жёлтых, тёмно-зелёных, коричневых красок становилось тепло на душе.

Семья Сенина состояла из семи человек — он сам, жена, дочь, сын, невестка и две внучки. Если быть точным, то восемь. Ещё кот Барон — серьёзный зверюга в семь килограммов веса, не признающий за хозяина никого, кроме Сенина. Порой ему казалось, что Барон — единственный, способный даже не понять, а предчувствовать его. Предчувствие больше и пронзительнее, чем понимание, и просто чувство. Сенин только начинал ощущать беспокойное состояние — предвестник холодной боли в сердце и коленях, как Барон, словно ниоткуда возникал на мягких лапах, щурил умные зеленоватые глаза и осторожно вспрыгивал на колени. Потом прижимался лобастой головой к левой стороне груди и начинал тихо тарахтеть. Боль не отступала — ей надо было довершить свой виток, но становилась глуше. Сенин клал под язык таблетку и, усмехаясь, шептал про себя давно любимые строки:

Любовник пламенный и тот, кому был ведом

Лишь зов познания, украсить любят дом

Под осень дней, большим и ласковым котом,

И зябким, как они, и тоже домоседом[12].

Семья — какое странное слово… Семь я — семь раз отраженный я. «Я» — растворённый в близких и родных людях. Полная гармония. Бред… Возможно ли это? В доме должно быть уютно и радостно. Дом должен манить к себе, а Сенину все чаще хотелось убежать, прихватив с собой лишь Барона. Но бежать было некуда, вожделенная свобода заключалась для него на девяти с половиной квадратных метрах — кабинете в стометровой квартире — и иллюстрации к детской книжке. Эта книжка была одной из немногих, оставшихся у Сенина с детства и чудом пощаженная его внучками. Он любил иногда рассматривать картинку, где был изображён беззаботно шагающий по дороге мальчик с котомкой за плечами. Детям нужны чёткие, яркие краски, поэтому мальчик на картинке всё так же шагал по зелёной дороге в бесконечную синюю даль, и сердце Сенина рвалось в тоске и зависти. Он был маленьким, затем молодым, зрелым, здоровым, стал пожилым, больным, покорёженным жизнью, а мальчик по-прежнему свободен и весел, и солнце по-прежнему озаряет его дорогу.

До болезни Сенин не видел семью. Она существовала, он был рад ей, как гаранту чего-то незыблемого, правильного и цельного — в жизни всё должно идти своим чередом и иметь крепкие основы. Семья и была основой, словно воздух, который необходим, но о котором вспоминаешь лишь когда ощущаешь его нехватку.

И сейчас, вынужденный по болезни больше находиться дома, он с удивлением обнаружил, что семья научилась жить без него. Нет, безусловно, за него тревожились, волновались, но как только отступила угроза жизни и напряжение спало, то все вернулись к обыденному ритму. И в нём ему, Сенину, не было места, словно и не он был хозяином этих 100 метров в элитном доме с видом на набережную и небольшой, но уютной дачи, заросшей диким жасмином.

День его начинался… разнокалиберным топотом. Сквозь сон (спать ему теперь надо было много, что тоже вызывало досаду. Нелегко, будучи деятельным и энергичным человеком, резко сбавлять обороты!) он слышал, как вначале мимо кабинета, где он спал, пробегала жена. Трак-так-так-так-так! Трук-тук-тук-тук-тук-тук! И топот её был похож на бег постаревшей Золушки, при условии, что Золушка до конца дней своих так и осталась бы на кухне. Жена всегда была чем-то взволнована, продольная складка не исчезала с её лба, ей всегда было некогда, она всегда была занята: приготовлением обедов (чем замысловатее, тем лучше), насморками внучек, сердечными делами дочери, разработкой краткого курса домоводства для нерадивой невестки («Ну ничего не умеет, откуда только руки растут!»), посадкой цветов на даче, посещением салонов красоты, магазинов. И всё это делалось с тем же серьёзным выражением лица. Сенин дорого бы отдал, чтобы выяснить, какие такие глобальные проблемы и мировая скорбь терзают его благоверную, что даже улыбку, простую шутку она считает чем-то крамольным и легкомысленным.

«Улыбайтесь, господа, улыбайтесь. Серьёзное лицо — это ещё не признак ума», — как-то провозгласил за общим столом Сенин известную фразу из известного фильма и тут же осёкся. На него устремились два недоумевающих голубых глаза постаревшей Золушки. Не глаза, а глубокие маленькие колодцы, — они мгновенно наполнились влагой. «Бог мой, а постарела-то как! — вздохнул Сенин про себя. — И салоны не помогают. Ему стало жаль жену. Спокойная старость — это, пожалуй, всё, на что она может рассчитывать. Не стоит требовать от неё многого. Сенин усмехнулся, вспоминая, как однажды, во время кризиса болезни, он спросил её, не страшно ли ей будет, если он умрёт? Спросил просто так, больше в шутку, чтобы отвлечь её и отвлечься самому, и вздрогнул, как от толчка: «Бог даст, не умрёшь», — буднично ответила жена и опять продолжила разговор о повышении цен, об учёбе дочери, о работе сына, о нерадивости невестки. Его поразило тогда — жене и впрямь, будто безразлично, умрёт он или нет. Или она просто не допускала этой мысли? В её сознании, где всё было наделено важным, мрачным смыслом и даже улыбка казалась чем-то крамольным, она всё же ни на секунду не вычёркивала его из живых, и