Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

Вернее, место «Человека с ружьём» заняли братки с волынами. Фильм про вождя мировой революции больше не показывали по телевизору, а время интернета с цифровым кино ещё не настало для Ильи Ильича. Он всё чаще переключал кнопки на пульте, но, устав от постоянных «поющих трусов» и мордобоя на экране, выключал «ящик», что-то бурчал себе под нос, выходил на крыльцо и долго курил, оглядывая сад. Жена молчала, знала, что в эти минуты его лучше не тревожить.

Она вообще была немногословной. Как сказал герой одного известного фильма: «Богатыри — все молчуны». А женщина с редким именем Рената была высокой и крупной ещё в девичестве. Из-за крутых, пышных бёдер, напоминавших корма лодки, хорошо развитой груди и широких плеч Илья переименовал жену почему-то в «Регату», или ласково — «Регаточку». Его, тщедушного с юности, вообще влекло к крупным, спокойным и молчаливым женщинам. От таких веет надёжностью и теплом.

За 22 года совместной жизни его Регата никогда не покидала гавани. Но на 23-й год тёмные волны Стикса легко ударились в корму, потом ещё и ещё. И оказалось, что лодка не так уж надёжно привязана к земному берегу: она покачнулась, зачерпнула тёмной воды и стала отплывать в мглистую утреннюю тьму, оставляя далеко позади белёсые силуэты врачей, угрюмое и растерянное лицо мужа, заплаканное — дочери и дом с часами Заансе.

Дин-дон-дон. Останови часы, Илюша… И спой про большую зиму. Я хочу ещё раз услышать, что она будет. Спой. Не можешь? Ну, что ж…

Жест. Последний. Поднятая в воздух сухая ладонь: живите мирно, живите дружно.

Слово. Последнее, прощальное:

— Люблю.

Плыви, Регата…

Замолкла третья любовь. Не пелось больше про большую зиму.

И первая любовь замерла. Дин-дон-донн… Ох, разгневался бы голландский мастер: никто больше не подходил к его детищу, не снимал со стены, не протирал, не смазывал маслом. И заводить никто не хотел. Обиженно застыли стрелки: большая на римской цифре 10, маленькая почти на цифре 7.

Илья Ильич пользовался теперь настольным пластмассовым будильником и старыми наручными часами. Они бессовестно врали, постоянно опаздывали, но Илье Ильичу некуда было спешить. Обмерить шагами в тысячный раз четыре комнаты, сварить картошки на обед, перекинуться несколькими словами с соседом у забора, что-то подправить во дворе, полистать газеты вечером — много времени не займёт. Его, времени, и так стало слишком много.

Да вот, дочку надо дождаться. Последний курс у неё, на красный диплом идёт, умница. Сейчас ноябрь, значит надо дождаться лета. Госы у дочери, время будет жаркое, ответственное…

И снова острой спицей мысль: «Жаль, мать не увидит диплома».

Думы вязкие, липкие. Ну их. Спать пора.

Луна серо светила в окно. Он кинул привычный взгляд на стену. Часы молчали. Перевёл глаза на будильник. Без пяти девять вечера.

«Спокойной ночи, малыши. И стариши», — усмехнулся он сам себе, укладываясь. «А зима будет большая», — всплыл со дна души знакомый мотив. Безразлично всплыл, мёртво. Илья Ильич засыпал.

«Шрёшшт», — этот звук он узнал бы даже в самом глубоком сне. Так глухо скрипит калитка в сад. Он прислушался. Так и есть. Кто-то, шурша листьями, шёл от калитки к дому. Он замер. В дверь постучались.

— Папа, это я, открой.

Зоя стояла на пороге. Маленькое детское личико, худые плечи, тонкие руки — в него пошла. Светлые волосы выбиваются из-под фиолетовой шапки, ладони на выпирающем животе, глаза — материнские, серые. Бездонные глаза будущей родительницы.

Он понял. И посторонился, уступая дорогу.

— Я отпуск академический взяла, — шепнула дочь и шмыгнула носом. — Прости. Так получилось. Я работать могу, ты не думай. Через год восстановлюсь. Папа, ну, что ты молчишь? Скажи что-нибудь. — Голос перешёл во взрыд. — Папа, ну, прости, он, он был, мы расстались, я не хочу о нём ничего слышать, он не хотел ребёнка, папа, я не успела, срок, сказали, большой уже. Папа-а-а!

Он смотрел задумчиво. Девочка моя, девушка, женщина. Маленькая, смешная с двумя косичками, худенький очкарик, упорная, корпит над учебниками, старается, радуется каждой отличной отметке, радостная студентка. И теперь уже — будущая мать.

— Кто? — вопрос застрял в пересохшем горле. Он сглотнул слюну.

Огромные испуганные глаза остановились на нём.

— Папа, не надо ничего делать. Я его видеть не хочу и слышать. Если ты не пустишь, я пойму, к подружке уйду, я…

— У тебя кто? — крючковатый палец упёрся в живот дочери, а губы дрогнули в улыбке. — И когда?

— М-ммальчик, сказали, — захлёбывающимся шёпотом ответила Зоя. — К марту. Папа!..

— Мартовский заяц, значит? А я — дед Мазай?! Ну, хорошо. Так и будем стоять на пороге? Застудиться решила и меня застудить? Проходи, сейчас чайник нагрею. Есть хочешь?

— Да! Очень!

— Доставай всё, что есть в холодильнике. На стол. Живо!

Через сорок минут Зоя уже крепко спала в своей комнате. Илья Ильич задвинул занавески, чтобы луна не светила ей в лицо. Стараясь не шуметь, убрал со стола остатки ужина, аккуратно положил очки на стол и остановился, словно вспоминая что-то.

«А зима будет боольшая, только сумерки и снееег», — запрыгало-зазвенело в душе.

Потом снова нацепил очки на нос, поднялся на табурет и, не снимая часы, осторожно подкрутил стрелки. Часы обиженно вздохнули, хрюкнули и завелись. «Завтра почищу», — подумал он.

Уже в кровати Илья Ильич услышал мелодичное «Дин-дон. Дин-дон», возвестившее два часа ночи, и окончательно провалился в сон.

А высоко в небе, на роге мертвенно-бледной луны сидел, свесив ноги в деревянных башмаках-кломпах, голландский мастер и грозя луне сухоньким кулачком, быстро говорил:

— Ничего у вас не выйдет, уважаемая! Ещё не было такого, чтобы часы Заансе, часы, которые собрал я, собрал для жизни, остановились бы навсегда! На время могут, во времени ни Бог, ни я, ни вы не властны. À вот навсегда — никогда! Слышите! Никогда!

Луна растерянно улыбалась, обнажая белые дёсны. И всем своим видом показывала, что, мол, никогда — так никогда, что вы кипятитесь, уважаемый?

Но голландский мастер расходился не на шутку. Он грозил луне уже двумя кулачками, что-то гневно выговаривал ей, и лицо его было алым, как солнце нового дня. Оно только начинало восходить на горизонте, но уже обещало доброе утро.

Ноябрь: Антей

С вечера зарядил дождь — тёплый, мягкий, необычный для ноября. Ночь тихо засыпала под его шелест: уснули люди, дома, травы, деревья, почерневшие птичьи гнёзда, булыжники мостовой, собаки в будках и коты на лежанках. Уснула сама земля под высоким, уже по-зимнему зелёным небом.

И тут в глубине старого дупла что-то