Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

На тонких материнских руках, словно в самой уютной колыбели, спал, покачиваясь, младенец. Припухший, как все новорождённые, и всё же умилительный, он чуть слышно посапывал и время от времени подрагивал ножками, словно уже сейчас примеривал на себя землю.

* * *

Георгий жил и рос как обыкновенные мальчишки. Дрался, мирился, разбивал коленки, наставлял себе синяки и шишки, слушал наставления старших, а иногда дерзил им, умел дружить, успевал по учёбе и в помощи по дому, где помимо него было уже двое младших братьев, жалел мать, бабушку и старшую сестру — на их женские плечи ложилась вся работа по дому.

Но во всём, что бы он ни делал и ни говорил, чувствовалась несвойственная возрасту степенность. Глядя на кряжистое невысокое тело, крепкую и точно посаженную голову — словно Господь примеривался и сразу, одним махом усадил точёный шар головы посреди широких плеч, узкие чёрные глаза, в которых светились отвага и ум, и маленький сведённый рот — никому и в голову не приходило назвать мальца Жоркой или Гошей, только Георгием. А с 15 лет и Георгием Анатольевичем — так разумны и дельны были немногословные его речи и советы, что к ним поневоле прислушивались.

С отчеством, правда, курьёзный случай приключился. В пятом классе учительница истории — старушка Божий одуванчик — всплёскивала руками, умиляясь на Георгия:

— Нет, ну вы только посмотрите, это не ребёнок, это натуральный Антей, сын матери-Земли. Ходит, словно землю на вес чувствует, не говорит, а роняет слова, как камни.

Так и прилипло к Георгию прозвище Антей. А дальше больше. Стали называть его не Анатольевич, а Антеевич. Некоторые и Антеновичем величали, но беззлобно, шутя. Георгий не обижался. Понятие обиды вообще с его обликом не вязалось. Но все чувствовали: такого задеть — себе дороже. Не простит.

Отменным здоровьем Бог наделил Георгия. Права оказалась повитуха и бабушка — крепким родился, таким и рос, не в пример своим братьям и сестре — те любую простуду цепляли. Чуть ветер подует — они уже в соплях и с жаром. А Георгию хоть бы хны: ни одна хворь не брала. Только высоты боялся, даже небольшие подъёмы вызывали у него дурноту. Даже тёплый второй этаж родительского дома не любил, оставил за собой прохладную комнату на первом и там же устроил себе мастерскую.

— Работник растёт, — смахивала слезу мать, глядя, как старательно Георгий что-то чинил, мастерил, прибивал, точил. — Помощник мой, тьфу-тьфу.

Но больше всего любил Георгий возиться с землёй: мотыжил, вскапывал, разравнивал, удобрял, гладил, чуть приминая ладонью, как самое сдобное и рассыпчатое тесто. И земля его слушалась: была ласковой и податливой, и урожаи с огорода и сада были большими.

Доходило до того, что его с почтением звали к себе соседи: огород прополоть, засеять, в саду поработать. Парень словно секретом каким-то владел — что цветы, что овощи-фрукты родились после его рук всем на загляденье.

Многие не прочь были получить такого зятя в дом, но девушкам он не нравился: маленький, словно не ввысь, а в землю рос, широкоплечий, крепкий. Рядом с ними, уже вызревшими, яркими, казался и впрямь боровичком. Ни уговоры родителей — мол, с лица воду не пить — ни приказы не помогали. Да и сам Георгий, узнавая об этом, смущённо мял кепку в руках, ронял кратко:

— Не надо никого заставлять. Поневоле ничего доброго не получится.

Так и не заметил, как исполнилось тридцать, а там и тридцать пять лет. Были случайные связи, не оставлявшие яркой памяти ни в уме, ни в сердце, ни в теле. Словно надо было отдать какой-то долг природе, и этот долг отдавался.

Сестра и братья давно обзавелись семьями, умерли дед с бабушкой, отец. Мать, по очереди гостившая у детей, точно знала, что, возвратившись домой, застанет привычную картину: плотную фигуру сына, склонившуюся над рассадой или деревом.

— Ты хоть бы к племянникам съездил сам, — ворчала она. — А то только гостинцы корзинами от дяди передаю, то фрукты-ягоды, то овощи. Совсем бирюком стал.

— Чего я у них не видел, — бурчал Георгий в ответ. — Сами приедут, вот и увижу. А мне некогда — земля ждать не любит.

— Это жизнь ждать не любит, — бубнила мать себе под нос. — Земля никуда не уйдёт.

Ослабела она внезапно и, как водится у людей, всю жизнь проживших и работавших на земле, проболела недолго. На третий день позвала к себе Георгия, велела прикрыть дверь, чтобы не слышать всхлипов родни, и достала из-под подушки потёртую коробочку.

— Тебе, — шепнула мать. — Когда ты родился, дед с бабушкой подарили. Храни. Пригодится… может быть… Ну, иди, я спать хочу.

Георгий ткнулся губами в серую щёку, потоптался немного и вышел. Во дворе открыл коробку. Июньское солнце заиграло в рубинах, в чернёной оправе.

С того ли дня, или зрело это в нём раньше, только ещё не имело ясной формы, появилась у Георгия мечта: вырастить сад рубиновой сливы и посвятить его матери. Вспомнилось, как в минуты редкого отдыха она мурлыкала себе под нос: «Снился мне сад в подвенечном уборе», и от этого мечта его разгоралась всё сильнее.

В начале было слово… Это для святых книг.

Здесь на земле в начале было желание. Потом — дело. Любимое, к счастью.

Несколько месяцев подряд он просыпался затемно. Шёл кормить и отвязывать собаку: пусть побегает по двору, пока два кота нежатся в доме. Ставил чайник на плиту, завтракал большим куском белого хлеба с холодным, из морозилки, маслом. Оно не резалось, отламывалось кусками. Георгий брал в одну руку хлеб, в другую брусок масла, откусывал поочередно, запивал огненным чаем, а душа уже сладко ныла, рвалась в густой мрак двора, где уже намечено было место для нового сада.

Потом расчистка, корчевание, вскапывание, удобрение — день за днём, пока земля, и без того щедро политая его потом, не становилась рассыпчатой, нежной, как лебяжий пух. И благодарно вздыхала, ожидая будущих саженцев.

Из соседнего питомника он лично отобрал двадцать самых сильных, прямых, крепких саженцев. Всю дорогу трясся над ними, как мать над младенцем, чем вызвал недоумение и насмешки шофёра. Пусть… Ему не пристало обращать внимание на каких-то легковесных дураков.

К последним он относил и семьи братьев и сестры. Они давно махнули на него рукой, оставив все попытки женить. А потом, не сговариваясь, решили: может, оно и к лучшему. Никому хлопот не доставляет, родительский дом и участок держит в порядке и достатке, а если что случится