Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

в ударе! Зефирно-бисквитное чудо с четырьмя видами кремов, пряное тёмное вино, сигареты с запахом ванили и театральные байки, анекдоты, каждый из которых был хорошо поставленным миниспектаклем. Ученики покатывались со смеху. Когда густая виноградная кровь забурлила в их жилах, когда наполнила их той волшебной лёгкостью, с какой пляшут, поют, любят, одна из учениц спросила:

— Почему вы сами не на сцене? Вы же гений!

— Да, — подхватили остальные. — Почему?

Он выдержал положенную паузу.

— Потому что, — бархатный голос раздавался как бой часов — с оттяжками, — помню Рябовского.

— ?!!

Не спеша (о, Festina lente!) и явно наслаждаясь производимым эффектом, голос упал в ковёр и, отразившись от него, взмыл в пространство комнаты.

— После окончания театрального вуза я отправился по распределению в областной театр. Меня занимали в детских спектаклях, капустниках, но это обычная практика для молодых актёров. Это как бы прогон спектакля в костюмах. Артист должен примерить на себя театр, как примеряют костюм, вжиться в него, и театр тоже должен принять его в себя. Иначе они будут существовать, как два независимых геологических пласта, не состыковываясь друг с другом. А этого не должен допустить ни один уважающий себя и работу режиссёр.

Нет, давали иногда и серьёзные роли. Петю Трофимова в «Вишнёвом саде», Меркуцио, Агностоса в «Эзопе», Осипа в «Ревизоре». И аплодисменты были, и кураж, и успех уже рьяным хотимчиком заполыхал в глазах. Как говорится: всё выше, и выше, и выше! Того гляди и Гамлет уже замаячит. Поклонники и поклонницы у меня были, да! Критики тоже меня хвалили, правда, некоторые отмечали однообразие исполнения. Помню фразу из какого-то критического разбора: «Поразительно, что у молодого артиста С. уже наработалось профессиональное клише». Но я тогда воспринял это как похвалу.

А потом прислали к нам молодого режиссёра. То ли какая-то ответственная работа, то ли дипломный спектакль, но впрягся он крепко. Решил ставить на экспериментальной сцене «Попрыгунью» по рассказу Чехова. Не пьесу, а именно рассказ. Сценарий написал сам.

Он ходил задавакой. Ни с кем коротко не общался, только по работе. Впрочем, весьма корректно. Театр таких не любит, но терпит. Им надо поставить спектакль, заработать лишние плюсы к своим достижениям и уйти. Театр знает это и потому пережидает, стиснув зубы.

Меня он взял на роль художника Рябовского. Неприятная, эгоистичная личность, от нечего делать закрутившая интрижку с главной героиней. Мне не нравился герой, я не видел роли, но режиссёр почему-то был уверен, что я справлюсь с ней. Самому же не отказываться от роли меня упросил наш главреж, не знаю уж, по каким причинам.

Меня взяла досада, я решил играть плохо. Так плохо, чтобы режиссёр сам попросил меня уйти. Хороший артист должен уметь играть плохо. А я мнил себя хорошим артистом.

Дело шло на лад. Играл я отвратительно, всем своим видом показывая, что мне глубоко ненавистен и неинтересен мой персонаж. Режиссёр хмурил брови и кусал губы. «Ничего, — думал я злорадно, — ещё немного и я тебя дожму».

И в один из дней, когда — по моим расчетам — он должен был обрушиться на меня с гневом и отстранить от роли, всё произошло с точностью до наоборот.

Он — тонкий, лёгкий, высокий — вспорхнул ко мне по маленькой лестнице сцены. Я запомнил это его движение: парящее — оно соответствует природе искусства.

Он подсел ко мне, и в глазах его сверкнуло что-то рысье. Горячая роскось глаз, широкие скулы, короткий толстый нос, вообще в облике проступало что-то монгольское, и меня обожгло мгновенно: «Воин! Ратник. Этот не отступится».

— Поймите, — голос его был вкрадчивым, как у восточного владыки, — ведь Рябовский — один из главных героев. Он как зеркало, в котором отражается никчёмность героини. Своим равнодушием, даже цинизмом он подчёркивает её ничтожность. Покажите это. Вы можете.

— Как? — я старался быть безразличным.

— У вас в руках ключ, неужели вы этого не видите? Разгадка и его, и её характеров, вообще всех их отношений, даже жизни. Когда она приносит этюд и просит его посмотреть его. Просит робко, заискивающе, как только может вымаливать внимание женщина, которая чувствует, что к ней охладели: «Я принесла вам этюд». Реплику!

— Я принесла вам этюд… naturemorte, — партнерша подала реплику точно по Чехову — робко, тонким голоском.

— Что он говорит? — два рысьих глаза впились в меня, мне даже показалось, что я слышу дыхание не человека, а зверя.

— А-а-а… этюд? — пробормотал я.

— Дальше!

— Naturemorte… первый сорт, курорт… порт… — я подавал реплики машинально.

— Дальше!

— Это мило, конечно, но и сегодня этюд, и в прошлом году этюд, и через месяц будет этюд… Как вам не наскучит?

— Вот! — глаза его сузились до предела. — Отправная точка! У Чехова ничего не бывает просто так! Обычные слова, но одной фразой он очертил её сущность, подбил итог, так сказать: она никчёмность, пустышка, нахватавшаяся по верхам разных идей, мнений, увлечений. И ни одно из них не затрагивает её души. С добросовестностью бездарности она будет штамповать один за другим этюды, зарисовки, картины, и все они будут мертвы и холодны, как она сама. Ей нужно прибиться к чему-то талантливому, яркому, живому, чтобы почувствовать себя живой, как озябшие люди прислоняются к печке, чтобы согреться. Покажите, донесите это до неё!

Не знаю, как у меня получилось произнести свою фразу, только партнёрша после неё заплакала. Режиссёр вернулся на своё место. Он был доволен, как сытый тигр.

— Рысь, вы говорили, — заметила ученица.

Он усмехнулся. Ученица была красива: светло-шоколадные волосы, хрупкое, но сильное тело, царственная осанка. И талантлива. «Такая должна быть примой, — мелькнула мысль, — быть Корделией, Джульеттой, пока не придёт пора играть Гертруду. Должна быть примой… если дадут. В театрах своих прим хватает, могут сожрать и не подавиться…»

— Неважно. Кто-то из отряда кошачьих, — улыбнулся он.

Спектакль мы отыграли при полном аншлаге. Публика, критики и наша труппа были в единодушном восторге. А такое случается редко. Режиссёр получил заслуженные лавры и больше ничего не ставил в нашем театре. Его приглашали в другие, он пользовался большим успехом. Сейчас он очень известен, но я не буду называть имя. Скажу только, что считаю его самым лучшим режиссёром из всех, кого мне приходилось встречать. Он умел одновременно видеть целое и быть внимателен к деталям, а самое главное — мог подчинить их общей картине, извлечь из актёра то, что ложилось в рисунок роли.

Спектакль полтора года не сходил со сцены. Потом пошла череда юбилейных дат, нужно было срочно готовить к ним что-то новое. Наш спектакль игрался всё