Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

В полутёмном зрительном зале было пусто. На сцене тоже. Как непривычно видеть голую сцену, освещённую только дежурной лампочкой. Нет ничего, что делает театр волшебством. Ни огней рампы, ни костюмов, ни декораций, ни реквизита. Сегодня репетиция только с музыкой. Режиссёр, завлит, актриса в роли Настасьи (Господи, как можно было назначить на такую яркую роль сероглазую щуплую Мухину?) и он, завмуз — Лев Каждан. Как бьётся сердце…

Через сорок минут все было кончено. Из-за мощной фигуры Г. Р. была видна только трясущаяся тень завмуза.

— Ну! Ну!!! Ведь можешь, да ещё как можешь, — тряс руку Льва Витальевича растроганный Грозный. — Ты мне скажи на милость, чего фордыбачил, нервы трепал и себе, и всем, а меня чуть до инфаркта не довёл? А ведь какую красоту создал. Нет, Лёва, если бы не лень твоя адская, цены бы тебе не было! Колдун ты, ей Богу! Это же надо было придумать тему, — гремел он, обращаясь уже к крохотной завлиту и ещё дальше в пустые и гулкие коридоры — там к двери каждой затворенной гримёрки приникли чуткие уши актёров! — Взять куплеты Мефистофеля, вальс Шопена и пьесу Моцарта с гобоем. И из всего этого сделать образ героини. То, что надо! Ломаное, дикое, сумасшедшее — то, что я и хотел. Молодец!

— Это не Шопен, это Рахманинов. Вокализ, — отбивался раскрасневшийся завмуз.

— Неважно. Главное — найдено. Душа её запела, видишь. Остальное всё на уровне.

Это означало: что к музыкальным темам других персонажей замечаний нет. Высшая похвала в устах Грозного.

— Репетиция завтра. С музыкой и светом. В костюмах!

Последняя реплика была отрублена в сторону ошалевшей Мухиной. Той ещё предстояло примерить на себя тему героини.

Лев Витальевич шёл по коридору размеренными шагами победителя. И каждый шаг его гулко отзывался в стёклах окон, в шорохе растворяемых гримёрок, во взглядах актёров — от изумлённых до почтительных или заискивающих. Благосклонность Г. Р. дорогого стоит…

— Ну как? Как репетиция? Уже всё? — голос жены прозвучал с порога. Ему показалось, что она постарела за несколько часов.

— Как обычно, — пожал он плечами. — Ужинать будем?

— Конечно. Сейчас.

— А как ты смотришь на то, чтобы немного выпить? Хорошего вина?

— Тебе выписали премию? Представили на заслуженного? По какому поводу?

— Просто так! Не имею права выпить с родной женой за ужином?

— А у тебя есть неродная? — простодушно удивилась она.

Он улыбнулся. Лиза верна себе. Юмор никогда не был её коньком.

— За что пьём? — настороженность не слетела с неё даже за накрытым столом.

Он посмотрел на вино в бокале. Настенный рыжий фонарь переливался в напитке разными цветами: от зеленоватого до тёмно-рубинового.

— За счастье, — ответил он просто. — Я говорил тебе, что был в жизни счастлив несколько раз: когда пела бабушка, когда встретил тебя, когда родились наши дети и в работе с Г. Р.

— Ты его так любишь?

— Он талантлив. Иногда мне кажется, что он колдун. Умеет видеть то, что скрыто за семью печатями, и извлечь это. Или заставить извлечь.

— Ты сам колдун, — улыбнулась жена.

Потом она мыла посуду, и звуки воды успокаивали его. Рояль за дверью гостиной уже не казался бесформенной глыбой, походил на добродушного и сонного медведя.

Лев Витальевич только сейчас ощутил страшную усталость. Но с ней пришло облегчение: он знал, что в эту ночь будет спать крепко, спокойно. И не разорвёт его сон ни тревожная звезда в бесприютном небе, ни несчастная героиня Достоевского. Тема найдена.

— Найдена тема, — выкрикнул он, проваливаясь в сон.

— Что? — окликнула жена.

— Ничего, — пробормотал он. — Хочешь, вместе поедем к биологу, отвезём орхидеи. Надо же их вылечить. Только не завтра, завтра репетиция. Послезавтра тоже, скорее всего. Репетиция…

Жена улыбнулась, аккуратно подоткнула под него одеяло и погасила свет. Потом вернулась в гостиную и записала в своём ежедневнике:

«Завтра в 13.00 — отвезти орхидеи к биологичке. На обратном пути занести Лёвин костюм в химчистку».

Артист

Все мы, святые и воры,

Из алтаря и острога

Все мы — смешные актёры

В театре Господа Бога.

Николай Гумилев

Уже две недели Роман Лурджев — рядовой актёр одного из столичных театров просыпался в холодном поту. На кону была его карьера: маячили двенадцатидневные гастроли в Грецию. И сердце Лурджева замирало в тревоге: возьмут — не возьмут? Как решит всевластный режиссёр: снизойдет ли до верного раба, то есть актёра своего и внесёт его имя в списки счастливцев или… фортуна опять промчится мимо. И жди, верный Лурджев, жди покорно своей участи, старей, выходи в «Аленьком цветочке» Чудищем, Фортинбрасом в «Гамлете», пятым повешенным в постановке «Рассказа о семи повешенных», и так год за годом. Глотай серую пыль кулис, тёмных уголков и закутков сцены. И продолжай мечтать о больших ярких ролях. Так, наверно, маленький рыбацкий баркас мечтает о кругосветном плавании в залитые солнцем страны, грезит сапфировыми морями и изумрудными островами, грезит, пока… не спишут его окончательно на берег. За ветхостью.

Роман уже подзабыл, что звучная его фамилия была лишь сценическим псевдонимом. Что когда-то он, выпускник актёрского факультета с невзрачной фамилией Бинкин, придумал себе новую. И что оттолкнулся в своей фантазии от… скатерти с национальными грузинскими узорами — супра лурджи — скатерть синяя!

Педагог актёрского мастерства в вузе, которому Роман сообщил о своей задумке, долго молчал. Потом осторожно поинтересовался:

— Вы любите грузинский текстиль?

— Ну, — замялся Роман, — просто, когда-то был в Грузии, мне понравилось, как называют скатерть, ну, это их знаменитые национальные узоры — белые на синем фоне, а лурджи — по-грузински — «синяя». И это символ праздника, удачи, я спросил специально, — он окончательно запутался с ответом.

— Неверный ответ, — вздохнул препод. — Я повторял вам, что высшая степень актёрского мастерства — умение вжиться в предлагаемые обстоятельства. В данном случае вам надо было виртуозно обыграть откровенную необычность вашей задумки. Представить её так, что для вас это вопрос жизни и смерти — иметь такой псевдоним. Влюбить меня в эту грузинскую скатерть. А вы начали оправдываться и спотыкаться на каждом слове.

— Я, ну… просто…

— Это ваше решение. И, надеюсь, мои уроки не прошли для вас даром. Актёр должен верить в свои слова и заражать этой верой других.

Родители на затею сына с фамилией только махнули рукой. После того, как любимый, единственный